Славный рыцарь Дон-Кихот Ламанчский.
Часть вторая.
Глава XVIII. О том, что случилось с Дон-Кихотом в замке или доме рыцаря Зеленого Габана, и о других удивительных вещах.

Заявление о нарушении
авторских прав
Автор:Сервантес М. С., год: 1616
Категория:Роман

Оригинал этого текста в старой орфографии. Ниже предоставлен автоматический перевод текста в новую орфографию. Оригинал можно посмотреть по ссылке: Славный рыцарь Дон-Кихот Ламанчский. Часть вторая. Глава XVIII. О том, что случилось с Дон-Кихотом в замке или доме рыцаря Зеленого Габана, и о других удивительных вещах. (старая орфография)



Предыдущая страницаОглавлениеСледующая страница

ГЛАВА XVIII.

О том, что случилось с Дон-Кихотом в замке или доме рыцаря Зеленого Габана, и о других удивительных вещах.

Дон-Кихот нашел дом Дон-Диего обширвым, как вообще бывает в деревнях, с высеченным на входной двери оружием из необделанного камня. На дворе виднелся погреб, у входа в который стояли кругом глиняные кувшины для вина. Так как кувшины эти фабриковались в Тобозо, то при виде их Дон-Кихот вспомнил о своей заколдованной даме я, вздохнув и не думая ни о том, что говорить, ни о том, кто его слышит, вскричал: "О, милое сокровище, найденное мною к моему несчастью! милое и веселое, когда Богу то угодно {Сервантес влагает здесь в уста Дон-Кихота два популярных стиха, которыми начинается десятый сонет Гарсаиано де ла-Вега:

!О dulces prendas, por mi mal halladas!
Dulces y alegres cuando Dios qaeria.

Это подражание стихам Виргилия (Aen., lib IV):

Dulces exuviae, dum fata deasque sinebant.}. О тобозские кувшины, которые напомнили мне милое сокровище моего страшного горя!" Эти восклицания услышаны были студентом поэтом, сыном Дон-Диего, который вышел с матерью приветствовать его. И мать, и сын были поражены наружностью Дон-Кихота. Он же, соскочив с коня, подошел весьма учтиво к ручке дамы, причем Дон-Диего ей сказал: "Примите, сударыня, с обычным вашим радушием господина Дон-Кихота Ламанчского, которого я вам представляю; он по профессии странствующий рыцарь, и притом отважнейший и скромнейший, какого только можно встретить на свете." Дама, по имени донна Христина, приветствовала его с величайшей учтивостью и радушием, тогда как Дон-Кихот предлагал себя к её услугам в самых изысканных и вежливых выражениях. Почти те же церемонии он проделал со студентом, который, слушая Дон-Кихота, счел его за человека разсудительного и умного.

Тут автор этой истории описывает со всеми подробностями дом Дон-Диего, изобразив в этом описании все, что содержал дом богатого сельского дворянина. Но переводчик счел за лучшее обойти эти подробности молчанием, потому что оне мало относятся в главному предмету истории, обращающей более внимания на истину, чем на холодные отступления.

Дон-Кихота ввели в зал, где Санчо разоружил его, причем он остался в замшевом камзоле, потертом и испачканном оружием. На нем был воротник в роде студенческого, не накрахмаленный и без кружев; башмаки его были желты и вылощены воском. Он надел через плечо меч на перевязи из кожи морского волка; опоясываться им он не имел обыкновения потому, что, как рассказывают, уже много лет страдал поясницей. Наконец он накинул на спину маленький плащ из хорошого темного сукна. Но прежде всего он вымыл голову и лицо в пяти или шести тазах воды (впрочем, насчет числа тазов существует разногласие), и несмотря на то, последняя вода все еще была слегка окрашена в цвет сыворотки, благодаря обжорству Санчо и приобретению им злополучного творога, который так испачкал его господина.

Разубранный таким образом и приняв любезный и развязный вид, Дон-Кихот вошел в другую комнату, где его ожидал студент, который должен был занимать его, пока не подадут обеда, потому что по случаю приезда такого благородного гостя, донна Христина хотела показать, что умеет хорошо принимать тех, кто к ней приезжает.

Пока Дон-Кихот разоружался, Дон-Лоренсо (так звали сына Дон-Диего) сказал своему отцу: "Что мы должны думать, сударь, о дворянине, которого ваша милость привезли к нам в дом? Его имя, наружность и то, что вы сказали, что он странствующий рыцарь, повергло нас, мою мать и меня, в величайшее изумление. - Я и сам, право, не знаю о нем ничего, сын мой, - ответил Дон-Диего. - Все, что я могу сказать, это - что он на моих глазах проделывал такия вещи, на которые способен только совершенно помешанный человек, и говорил так разсудительно, что заставил совсем забыть о его поступках. Но поговори с ним сам, пощупай его насчет его знаний, а так как ты довольно умен, то и разсуди сам, умен ли он или глуп, хотя я, правду сказать, считаю его скорее за сумасшедшого, чем за человека с разсудком."

После этого Дон-Лоренсо пошел, как уже сказано, занимать Дон-Кихота, и в происшедшем между ними разговоре Дон-Кихот между прочим сказал Дон-Лоренсо: "Господин Дон-Диего де Миранда, ваш батюшка, рассказал мне о вашем редком таланте: и замечательном уме; он мне сказал также, что ваша милость великий поэт. - Поэт - может быть, - ответил Дон-Лоренсо, - но великим я себя считать не могу. Дело в том, что я немножко пишу, как любитель, и люблю читать хороших поэтов; но из этого еще не следует, чтоб меня можно было назвать великим поэтом, как выразился мой отец. - Это смирение мне нравится, - ответил Дон-Кихот, - потому что поэты все нахальны, и каждый воображает, что он величайший поэт в мире. - Но нет правила без исключения, - возразил Дон-Лоренсо, - и бывают поэты, которые и не считают себя поэтами. - Мало таких, - сказал Дон-Кихот. - Но скажите, пожалуйста, какие стихи вы теперь пишете: ваш батюшка говорил мне, что вы ими очень заняты и озабочены. Если это стихи на тему, так я немного знаю в них толк и был бы очень рад прочитать их. Если это для литературного состязания {Литературные состязания еще были в большой моде во времена Сервантеса, который и сам, будучи в Севилье, получил первый приз на конкурсе, устроенном в Сарагоссе по случаю причисления к святым Гиацинта, и который принимал еще участие к концу своей жизни в состязании во славу св. Терезы. После смерти Лопе де Вега было такое состязание для прославления его, и лучшия стихотворения, представленные на конкурс, собраны были под общим заглавием Fama postuma. - Кристоваль Суарес де Фигероа говорит в своем Pasagero (Aliѵио 3): "На состязание, состоявшееся на днях в честь св. Антония Падуанского, представлено было 5.000 стихотворений; так что, когда изящнейшими из них обвешали два монастыря и средину церкви, то их осталось еще на 100 монастырей".}, то пусть ваша милость попытается получить второй приз, так как первый всегда отдается в пользу и по оценке личности, тогда как второй присуждается по справедливости, и в сущности третий становится вторым, а первый есть ничто иное, как третий, подобно университетским дипломам. И все-таки название первого приза имеет большое значение. - До сих пор, - сказал про себя Дон-Лоренсо, - я не могу считать тебя сумасшедшим; но будем продолжать. Мне кажется, - сказал он вслух, - что ваша милость посещали школы: какие же науки вы изучали? - Науку странствующого рыцарства, - ответил Дон-Кихот, - которая так-же возвышенна, как поэзия, и даже на два пальца выше её. - Я не знаю, что это за наука, - возразил Дон-Лоренсо, - и даже никогда не слыхал о ней. - Это наука, - ответил Дон-Кихот, - вторая заключает в себе все остальные науки. И в самом деле, тот, кто занимается ею, должен быть юрисконсультом и знать законы распределительные и собирательные, чтобы всякому отдавать должное. Он должен быть теологом, чтоб уметь ясно излагать символ христианской веры, которую он исповедует, когда бы и где бы это от него ни потребовалось. Он должен быть медиком и особенно ботаником, чтоб узнавать среди пустынь и необитаемых мест травы, имеющия свойство исцелять рамы, потому что странствующий рыцарь не должен искать повсюду человека, который бы сумел перевязать рану. Он должен быть астрономом, чтоб ночью узнавать по звездам, который час, чтобы знать, в каком климате и какой части мира он находится. Он должен звать математику, потому что она нужна ему на каждом шагу; затем, оставив в стороне, как понятное само собою, что он должен быть украшен всеми богословскими и кардинальскими добродетелями, я перехожу к мелочам и говорю, что он должен уметь плавать, как плавал, говорят, Николай-рыба {По-испански по-итальянски pesce Colas - это имя знаменитого пловца XV столетия, уроженца Сицилии. Разсказывают, что он жил больше в воде, чем на земле и, наконец, погиб, погрузившись на дно Мессинского залива, чтобы достать оттуда золотую чашу, брошенную в воду неаполитанским королем дон-Фадриком. Но его история, очень популярная в рассказывает в двух местах своих сочинений (Teatro critico et Carias), что этот человек в продолжение нескольких лет жил в море, что рыбаки Кадиксовой бухты поймали его в сеть, что его вернули на родину, но он снова бежал чрез несколько времени в море и уже не возвращался оттуда.}. Он должен уметь подковывать и седлать лошадей, и - если обратимся опять к более возвышенным делам - он должен сохранять веру в Бога и в свою даму {Nemo duptici potest amore ligari, говорится в одном из канонов записанного Андри, капелланом французского двора, в XIII столетии, в его книге de Arts amandi (cap. XIII).}, он должен быть целомудрен в мыслях, благопристоен в речах, щедр в поступках, храбр в делах, терпелив в страданиях, милосерд к нуждающимся, и должен оставаться твердым подвижником истины, хотя бы для защиты её ему пришлось рисковать жизнью. Изо всех этих великих и малых качеств и состоит хороший странствующий рыцарь. Судите сами, господин Дон-Лоренсо, пуста ли наука, которую изучает рыцарь, делающий из вся свою профессию, и можно ли ее сравнить с самой трудной наукой, преподаваемой в гимназиях и школах. - Если б это было так, - ответил Дон-Лоренсо, - я-бы сказал, что эта наука стоит выше всех остальных. - Как если б это было так! - вскричал Дон-Кихот. - Я хочу сказать, - объяснил Дон-Лоренсо, - что сомневаюсь, чтобы существовали когда либо, прежде или теперь, странствующие рыцари, и особенно одаренный столькими добродетелями. - Я повторяю вам то, что уже не раз говорил, - ответил Дон-Кихот: - что большинство людей того мнения, будто странствующих рыцарей никогда не существовало; а так как и того мнения, что если небо не откроет им каким-нибудь чудом, что рыцари эти и прежде существовали и теперь существуют, то напрасно будет трудиться убедит их, как опыт ужь не раз доказывал мне, то я и не стану теперь стараться вывести вашу милость из заблуждения, которое вы разделяете с другими. Я стану только просить Бога, чтобы Он вывел вас из этого заблуждения и уяснил вам, до какой степени странствующие рыцари были реальны и необходимы миру в прошедшия времена и как они были бы полезны в настоящее время, если бы еще были в ходу. Но теперь, за грехи человечества, торжествуют леность, праздность, обжорство и изнеженность. - Ну, наш гость стал заговариваться, - сказал про себя Дон-Лоренсо. - Однако, он замечательный сумасшедший, и надо быть дураком, чтоб этого не заметить."

Тут разговор прекратился, потому что их позвали обедать. Дон-Диего спросил у сына, какое заключение он вывел об уме его гостя. "Ну, - ответил молодой человек, - ни один врач, ни один переписчик его слов не выпутается из его безумных речей. Его безумие, так сказать, периодическое, со светлыми промежутками."

тишина, царившая в доме, который походил на картезианский монастырь. Когда убрали со стола, прочитали молитвы и вымыли руки, Дон-Кихот стал просить Дон-Лоренсо прочитать ему своя стихи для литературного состязания. Студент ответил: "Чтоб не походить на тех поэтов, которые, когда их просят прочитать их стихи, отказываются, а когда не просят, навязываются с ними, я прочитаю мое стихотворение, за которое не жду никаких премий, потому что писал его единственно для умственного упражнения. - Один из моих друзей, человек искусный, - ответил Дон-Кихот, - был того мнения, что не следует писать стихов на заданную тему. Дело в том, - говорил он, - что такое стихотворение никогда не может вполне сравниться с оригиналом и всегда уклоняется от темы; кроме того, законы таких стихотворений черезчур строги, не допускают ни вопросов, ни выражений в роде "сказал он" или "скажу я"; они не допускают ни отглагольных существительных, ни фигурных выражений вместо прямых, и вообще подчинены массе запретов и трудностей, которые тормозят и стесняют составителей их, как ваша милость, наверное, испытали на себе. - Я хотел бы, господин Дон-Кихот, - возразил Дон-Лоренсо, - поймать вас на весьма распространенном заблуждении, но не могу, потому что вы у меня выскальзываете из рук подобно угрю. - Я не понимаю, - ответил Дон-Кихот, - что ваша милость говоряте и что хотите сказать тем, что я у вас выскальзываю из рук. - Я сейчас объяснюсь, - сказал Дон-Лоренсо, - но прежде прошу вашу милость выслушать стихи, послужившие темой, и мои стихи. Вот тема:

Если б прошлое вернуть,
Как тогда я б счастлив был,
Иль того бы час пробил,
Что вдали мрачит мой путь. *)
 
Кат на свете все проходит,
Дни несчастья рок приводит,--
Я к невзгодам пробужден.
От страдания вздохнуть.
Небо, сжалься надо мною!
Нет от мысли мне покою:
Если б прошлое вернуть.
 
Ни триумфов, ни побед,
Ни веселья, ни забавы,--
Мысль летит за прошлым вслед,
И душа полна отравы.
Я б тревоги все забыл;
И когда бы во мгновенье
Снизошло успокоенье,
Как тогда я б счастлив был.
 
Прошлых дней не воротить;
Тщетно было бы желанье
Иль исправить мирозданье.
Отдалить его нет сил.
Неразумен, кто мечтает:
Это пусть конца не знает,
Иль того бы час пробил.
 
Средь боязни и тревог.
Полн тоскою бесконечной,
Я б легко решиться мог
Кончить с жизнью скоротечной.
С ней покончив как-нибудь.
Это жизнь мне возвращает
И пред тем мне страх внушает,
Что вдали мрачит мой путь.

"Клянусь небом и его величием, дитя мое, вы лучший поэт во всей вселенной, вы стоите, чтоб вас увенчали лаврами не только Кипр или Гаэта, как сказал один поэт, над которым да смилуется Господь {В этой фразе заключается насмешка над какими то поэтами того времени, но понять ее не удалось.}, но и афинския академии, если б оне еще существовали, и нынешния академии в Париже, Болонье и Саламанке. Да устроят Бог, чтобы судьи, которые откажут вам в первом призе, были поражены стрелами Аполлона, и чтобы музы никогда не переступали порога их домов! Прочитайте мне, сударь, умоляю вас, какое-нибудь серьезное стихотворение, потому что я хочу со всех сторон изучить ваш чудесный гений" {Сервантес хотел, без сомнения, показать здесь свойственные всем восхвалителям преувеличения, и невозможно предположить, чтоб он сам себя сериозно так восторженно расхваливал. Он вернее судил о себе в своем "Путешествии на Парнас", сказав сам о себе: "Я безпрестанно стараюсь и забочусь, чтобы придать себе грацию поэта, которой небу не угодно было мне дать..."}.

Нужно ли говорить, что Дон Лоренсо был в восторге от таких похвал со стороны Дон-Кихота, хотя и считал его сумасшедшим? О, могущество лести, как ты велико, и как широко ты распространяешь пределы своих приятных суждений! Дон-Лоренсо подтвердил истину этих слов, потому что снизошел на просьбу Дон-Кихота и прочитал ему следующий сонет об истории Пирама и Фисбы.

 
Ей сердце пылкое Пирам открыл.
Летит Амур от Кипра; вот шум крыл
Уж слышится над щелью той чудесной.
 
Для голоса нет места в щели тесной;
Когда бы двух сердец горячий пыл
Из слов не делал музыки небесной.
 
Их страстное желанье не свершилось;
Неосторожность девы в том виной.
Мечом, могилой, памятью одной -
И удивленье случай тот внушает -
Их рок разит, скрывает, воскрешает.

"Клянусь Богом! - воскликнул Дон-Кихот, выслушав сонет Дон-Лоренсо: - среди множества совершенных поэтов, которые живут в наше время, я не встречал такого совершенного, как ваша милость, мой дорогой сударь; по крайней мере, искусная композиция этого сонета доказала мне, что это верно."

"Я вам очень обязан, - сказал он, - за радушный прием, который встретил в этом доме; но так как странствующим рыцарям не подобает посвящать много часов праздности и неге, то я хочу отправиться исполнять обязанности моей профессии, ища приключений, которыми, как мне известно, этот край изобилует. Я надеюсь таким образом провести время в ожидании начала сарагосских поединков, которые составляют главную цель моего путешествия. Но прежде я хочу проникнуть в Монтезинскую пещеру, о которой в околодке рассказывают так много таких чудесных вещей; в то же время я буду стараться открыть происхождение и настоящие источники семи озер, называемых в просторечии Руидерскими лагунами." Дон-Диего и его сын стали восхвалять его благородное намерение и предложили ему взять из их дома и из их имущества все что ему угодно, с величайшей готовностью предлагая себя к его услугам и говоря, что его личные заслуги и благородная профессия, которой он занимается, обязывает их к тому.

Наконец, наступил день отъезда, столь же веселый и радостный для Дон-Кихота, сколько печальный и несчастный для Санчо Пансо, который, чувствуя себя отлично среди царившого в кухнях Дон-Диего изобилия, приходил в отчаяние, что надо было возвращаться в обычному в лесах и пустынях голоду и к скудным запасам своей котомки. Тех не менее, он наполнил ее до краев всем, что ему казалось годным. Дон-Кихот, простившись со своими хозяевами, сказал Дон-Лоренсо: "Не знаю, говорил ли я уже вашей малости, во всяком случае повторяю, что если вы хотите сократить труды и дорогу к достижению недосягаемой вершины славы, вы должны сделать только одно: оставить тропу поэзии и свернуть на узенькую тропинку странствующого рыцарства. Этого достаточно, чтоб по мановению руки сделаться императором."

Этой выходкой Дон-Кихот окончательно довершил картину своего безумия и еще более осветил ее тем, что прибавил: "Богу известно, как мне хотелось бы увести с собой господина Дон-Лоренсо, чтоб научить его, как щадить униженных и топтать ногами высокомерных {Дон-Кихот применяет к странствующим рыцарям принцип Parcere subjectis et debellare superbos, который Виргилий приписывал римскому народу.}, добродетели нераздельные с моей профессией. Но там как его молодость еще не требует этого, а его похвальные занятия не дозволяют этого, то я ограничусь тем, что дам ему следующий совет: будучи поэтом, он станет знаменит лишь тогда, когда будет полагаться на чужое мнение, а не на свое. Нет отца и матери, которым дитя их казалось бы безобразно, а к детям ума это заблуждение еще более применимо."

Отец и сын снова были поражены путаницей в понятиях Дон-Кихота, то разумных, то безразсудных и упорством, с которых он то и дело пускался в поиски за своими неудачными приключениями, целью и краеугольным камнем всех его желаний. После обмена взаимными любезностями и предложениями услуг, Дон-Кихот и Санчо уехали с милостивого позволения хозяйки замка, один на Россинанте, другой на осле.

*) Стихотворение на тему (glosa) нечто вроде игры ума во вкусе акростиха, образчик которого дает Сервантес и законы которого объясняет Дон-Кихот, было, до словам Лопе де Вега, очень древней формой стихосложения, свойственной Испании и незнакомой другим народам. Cancionero general, относящемся к XV столетию. Обыкновенно для таких стихотворений давались стихотворные темы, которые не только трудно было прилаживать к концу каждой строфы, но подчас и понять было довольно затруднительно.



Предыдущая страницаОглавлениеСледующая страница