Ричард Львиное Сердце.
Книга I. Да!
Глава XIV. О том, что сказал король Ричард кивающему распятию и что сказала Жанна королю Ричарду

Заявление о нарушении
авторских прав
Автор:Хьюлетт М. Г., год: 1900
Категории:Роман, Историческое произведение


Предыдущая страницаОглавлениеСледующая страница

Глава XIV

О том, что сказал король Ричард кивающему распятию и что сказала Жанна королю Ричарду

Я - простец: по мне, чудеса - дело церкви. Уже по одному этому сия глава должна принадлежать аббату Милó. Но есть другое основание, и немаловажное; мило настроил дудку, под которую заплясал король Ричард. И чудесная то была дудка, если верить аббату! Так пусть он и говорит об этом.

"Обязанность аббата, - пишет он, - великая, торжественная обязанность. Это - ни больше, ни меньше, как быть духовным отцом целой, так сказать, семьи людей посвященных: так ведь и пишется Аbbа [Abba - "отец" на сирийском наречии. В еврейских и древнехристианских молитвах так называли Бога. Потом, особенно в сирийских и коптских церквах, так называли патриархов и епископов. Наконец, в форме "аббата", это слово стало означать вообще настоятелей монастырей.], то есть отец. Но не подобает по сей причине богобоязненному человеку надувать себе щеки от тщеславия. Бог свидетель, я не хвастун, посему он не осудит меня, как иные люди; если я тут упомяну (по основательному доброму поводу) о чрезвычайных почестях, которые были мне оказаны в день Владыки нашего, святого Иоанна Крестителя, в лето тысяча сто восемьдесят девятое по чистом Искуплении.

Истинно говорю вам, что я самый, аббат Милó из церкви святой Марии Сосповской, был избран сказать проповедь во храме монашенок в Фонтевро пред сборищем, состоявшем из таких особ: двое королей (один уже венчаный), один легат a latere [Легатами назывались в римской республике послы, а при империи - ещё наместники провинций и вожди легионов. У пап легатом назывался их уполномоченный, посылаемый куда-нибудь с особым поручением. Было несколько разрядов таких лиц. Главными были легаты a latere или laterales - побочные, ближние папы: они считались как бы заместителями св. отца вне Рима и избирались всегда из кардиналов. Конечно, местные епископы вели вечную борьбу с этими посланцами папы, стеснявшими их власть. Теперь уцелели только "чрезвычайные" (extraordinarii) легаты, или нунции, как дипломатические служители римской курии.], один царствующий герцог (я разумею Бургундского), пятеро опоясанных графов, полдюжины епископов и бесчисленное множество аббатов; далее - Жанна, графиня Анжуйская и супруга короля английского, графиня де Руссильон, две графини Ангулемских (старая и молодая), мадам Элиса Монфор (слывшая самой умной леди во всём Лангедоке); тринадцать признанных поэтов да цирюльник короля французского, не говоря уже о других. И сия моя проповедь (не стыжусь заявить о сем) найдена достойной занесения в монастырскую книгу Фонтевро. И на начальном листе её, обрамленном золотым венком, прекраснейшим на взгляд, находится моё самоличное изображение в полном облачении с митрой на голове. И всё это исполнено искусным художником и ревностным христианином Аристархом Византийским suspirante Deo [В средние века в монастырях велись свои записи, род местных летописей. Эти книги украшались миниатюрами с изображениями живых лиц, причем самые дорогие писались византийскими мастерами, и именно благочестиво, suspirante Deo, или по наитию Бога.]. Там любопытствующие могут видеть это, да и видят. Надеюсь, я настолько хорошо знаю требования истории в смысле размеров, что не стану выписывать её тут целиком. Короче сказать, я, как второй Петр Пустынник [Петр Пустынник - монах из Амьена, якобы виновник крестовых походов, умер в 1115 году. Он вовсе не был в Иерусалиме, как гласит предание. Он попал туда уже потом с крестоносцами и вскоре возвратился во Францию, где был мирным настоятелем одного монастыря.], предстал полный смелости пред лицом всего этого общества венценосцев.

- Как?! - вопрошал я. - Ужели же фараон - лишь звук пустой? Ужели праотец Авраам лишь прах, брошенный в пещеру? Герцог Лот удостоен менее прочного памятника, нежели его грешная жена! Ноя, этого величайшего из адмиралов, поглотили воды забвения, когда и воды Господни не в силах были поглотить его. Непобедимый Агамемнон лежит побежденный! Не то же ли с Юлием Цезарем? А Новуходоносор, питавшийся травой, что он теперь такое! Цари преходящи; и лишь легкую пыль оставляют по себе их царские седалища!.. Но вот является домоправитель - Время, и метелочкой сгоняет оно со стены ящерицу в её норку... Подумайте же здраво, о цари земные! Ведь ваши венцы - лишь желтенький металл, ваши пурпурные облачения - пища для моли, а скипетры, эти знаки вашей власти, - не лучше прутиков, которыми гоняют крыс. Вокруг ваших хрустальных буркул гадят ночной порой шаловливые блохи. Не много пройдет времени - и ваши ноги будут взбираться по ступенькам трона не тверже, чем тащатся ноги старого лодочника на его грязную корму...

На это король Филипп проговорил: "Тсс!.." - и завозился на стуле. Он мог бы совсем смутить меня. Но я заметил, что король Ричард обхватил руками колени и улыбался в потолок; и по тому, как он стал пощипывать себе бородку, я понял, что угодил ему.

Таким-то образом, то поучая, то пользуясь замысловатостью и цветами красноречия, закудрявливал я свою проповедь. Затем, повернувшись к Востоку с криком, я крепко ухватился за кафедру одной рукой, другую же воздел высоко к небесам.

- Государи мои! - воскликнул я. - Скорбь прочнее гордости всей нашей жизни, и отречение от богатств земных прочнее, чем обладание ими. Воззрите на Царя Скорби! Вот пред вами Он Сам в нищенском одеянии! Ай, ай, государи мои! Ужели же не придет конец его скорби? Ужели вечно будут полосовать Его?.. Вчера Он сам лишил себя жизни, а сегодня вы повелеваете Ему убираться с тем, что Он приобрел ценою Своей жизни. Вчера Он висел на дереве, сегодня только и слышишь: "Ну его, это дерево! Пусть Магомет растопляет им свои костры!.." Еы говорите: "Довольно с нас мертвых царей и деревянных жезлов: мы - цари, и наши жезлы золотые!" Совершенно верно сказано, государи мои, согласно с тем, что принято считать в нашем мире порядочным. Но я вас вопрошаю; разве всуе обладал Иов страхом Божиим? Нет, говорю вам: воззрите на Маккавеев. Все ваши обширнейшие земли не стоят арены того садика, где среди лилий Мария пела: "Успокой Тебя Боже, дитятко! Я ведь Твоя мать и тоже дщерь Твоя!.." Вы мотнете головой - и одним врагом меньше... "Поднимись!" - скажете вы и какой-нибудь оборванец получает высокий сан на зависть всем другим. Но никакая власть на свете, ни потоки земных почестей, ни могучее дыхание и грохот труб, ни обнаженные мечи, ни елей, ни большая печать, ни поклонение, ни знаки подданства не стоят этого единого изречения Господа к людям: "Я был наг (Христос был наг!) - и вы одели Меня. Я был голоден (Христос был голоден!) - и вы накормили Меня. Я был в темни! ц (это Христос-то!) - и вы посетили Меня". Посему, опять-таки, повторяю вам, цари, во имя духа Господня, который почил на мне: идем немедля в самый Вифлеем! Воспряньте, снаряжайтесь, прострите свои скипетр над вооруженной землей! Да не пребудет долее покинутым в вертепе язычников Иерусалим - эта невеста, невеста, эта великая Девственница, эта избранная леди, венчанная звездами! Аминь!"

Я кончил. Великое молчание легло вдоль и поперек собора. Король Ричард сидел прямо, как дерево, и глаз не сводил со святого Распятия, словно ему предстояло некое видение. Король Филипп французский, нахмурившись, следил за своим старшим братом. Граф Джон Мортен опустил голову на грудь и беспокойно шевелил своими тонкими руками, перебирая пальцами. Даже герцог Бургундский, этот упитанный обжора, и тот был умилен душой, судя по движению мышц на его щеках. Двух монахинь вынесли замертво. Все это видел я сквозь пальцы рук своих, сложенных на молитву, стоя на коленях. Но не одно это, а нечто большее довелось мне видеть, словно вызванное моими словами знамение свыше. Я увидел, что графиня Жанна, привстав с места, с побелевшим лицом и раскрытыми устами смотрела на Крест. "Спаситель! Распятие! Распятие!" - воскликнула она, задыхаясь, затем хлопнулась на спину и затихла. Многие вскочили на ноги, многие пали на колени, все смотрели широко раскрытыми глазами.

пали ниц - все, кроме короля английского Ричарда. И в самом деле, он один изо всех встал и стоял, выпрямившись во весь рост. Я видел, что его синие глаза сверкали, как сапфиры, в то время, как он обратился вслух к изображению Христа. Слова его звучали мерно и тихо, но в них слышался какой-то певучий восторг.

- О, Господи Боже мой! - говорил он. - Вижу именно меня избрал Ты из всех этих пэров для служения Тебе. А это для меня такая честь, что прославься я тут, я буду оправдан, ибо дело-то это славное. Я беру его на себя, о мой Господь! И не буду медлить с исполнением его, не буду колебаться. Довольно: не слов требуешь Ты от меня! Доззоль же мне идти и начать свое служение!

После того весьма благоговейно преклонив колена, подал знак епископу Турскому, что сидел на престоле святилища, чтобы тот прикрепил крест ему на плечо. Владыка и сделал. А после Ричарда он надел крест и на большинство присутствующих - на короля Филиппа, на герцога Бургундского, Генриха, графа Шампанского, Бертрана, графа Руссильона и Раймонда Тулузского, на многих епископов, а также на Джемса д'Авен, Гальома де Бар и Евстахия, графа Сен-Поля, брата графини Жанны. Но граф Джон не принял знака креста, также как не принял его Джеффри, побочный сын анжуйца. Мне кажется, впоследствии они оба довели французского короля до ярости, указывая на то, что Ричард присвоил-де себе первенствующее место в этом чудесном деле. И герцог Бургундский тоже был не совсем-то доволен. Но все прочие знали, что именно ему, королю Ричарду, кивнуло святое Распятие; и он сам это знал: и события подтвердили это.

В тот вечер, после ужина, король Ричард и король Филипп облобызались и перед всеми пэрами поклялись в побратимстве на крестообразных рукоятях мечей своих. Не стану отрицать великодушного порыва в этой политике властителей: таков он был, и именно вызванный благородством короля Ричарда. В нем всё ещё горел восторг избранного Богом борца; он был страшно возбужден; очи его пылали лихорадочным огнем.

- Что, Филипп? - посмеивался он. - Теперь уж придется нам с тобой ехать по морю, а ты ведь плохой моряк.

Король Ричард потрепал его по плечу.

- Возвышенность твоего желудка, мой Филипп, служит залогом мужества, - заметил он. - Это поможет нам и в Палестине.

Тут-то и случилось, что король Филипп поцеловал короля Ричарда, а тот - его.

В тот день Ричард испытывал великий подъем духа, охваченный по горло надеждами и жаждой приключений. Хотелось бы мне видеть мужчину или женщину, которые могли бы отказать ему тогда хоть в чем-нибудь! В такие минуты он не стеснялся в своих любовных порывах (не стану скрывать этого). Non omria possumus omnes - не всякий всё сможет. Кто думает, что Ричард должен был быть Галахадом Бескровным Рыцарем, ибо Распятие отметило его, тот плохо знает, до чего крайняя отвага способна распалить горячую кровь. То не был Ланселот, любивший направо и налево, а скорей Тристан-однолюб. Надежда, гордость, сознание своей силы - всё это кипело в нем. Быть может, Жанна была тогда для него краше всех женщин в мире; быть может, в его налитых кровью глазах она была румяной. Этим вечером он, среди полной залы, сжал её в своих объятиях так, что она порядочно-таки покраснела. Не то чтобы она отвергала его: кто бы она была, если б так поступала? Но он тут же, осыпая её десятками поцелуев, нежно вопрошал:

У неё был бы на это всегда готовый ответ, если бы прорицание прокаженного не подсказывало ей совсем другое. Тихим, убедительным голосом отвечала она:

- О, милый мой господин! Теперь я уж никогда не должна покидать тебя!

А сама как бы спрашивала: "Да разве это нужно?" Он всё говорил, говорил ей докучные любовные речи, чтоб только посмотреть, что на это скажет она. А она всё время стояла, прижавшись близко-близко к нему; он же держал её лицо обеими руками так тесно, как вино держится в чаше. И что бы, как бы он ни говорил ей, ласково ли поглаживая её, как любимое дитя, или сурово (в шутку, как говорят с любимой собачкой), - на всё она отвечала кротко, упорно глядя на него и всё соглашаясь с ним: "Да, Ричард!" или "Нет, Ричард!" Он заметил это и проговорил:

- Люди зовут меня Да-Нет, дорогая моя девочка; и ты этому от них научилась. Но предупреждаю тебя, Жанночка: этим вечером я в настроении "Да"; а посему да не будет мне ни в чем отказа!

И недаром: я впоследствии припомнил эти слова. В то время, как она произносила их, она, наверно, молила Бога помочь ей солгать как можно лучше, подобно святому Петру.

Признаюсь, хорошие дела, нечего сказать! Но если такому человеку, царю над людьми, не дозволить поиграть со своей молодой женой, то уж и не знаю, кому ещё? Вот мой ответ королю Филиппу-Августу, который вертелся на стуле и злился на это невинное представление. Что же касается Сен-Поля, который скрежетал зубами, для него у меня нашелся бы ответ иного рода".

Я дал Милó полную волю, но мне надобно сказать вам ещё кое-что такое, про что он не знал ровно ничего. Ричард, несмотря на всю свою необузданность в этот вечер, уже тогда был как бы другой человек; и Жанна не замедлила это заметить. Она, пожалуй, даже слишком скоро подметила это своим умом, обостренным встревоженной совестью. Но в тот вечер она видела, или ей показалось, что с Ричардом что-то творится.

До той минуты, когда на него кивнуло Распятие, у нею не было другой цели, как только воздать ей должное, но с той минуты у него явилась иная цель. На следующий день, когда он на заре оставил её и до самого обеда просидел в совете, она окончательно в этом убедилась.

он всё так же. Король французский, герцог и их свиты вернулись в Париж. Затем явился на подмогу Гюй Люзиньян [Люзиньян - древний город в Пуату. По преданию, ещё фея Мелюзина построила тут замок, откуда произошел род Люзиньянов, прославившийся в крестовых походах. Наш Гюй, или Гвидон, Люзиньян убил одного рыцаря, друга своего короля Генриха II, и потому бежал в Палестину в 1168 году. Там этот статный, красивый, но ничтожный человек ничем не прославился, но ему повезло благодаря женщинам. Когда Сивилла (см. примечание к главе VI) овдовела по смерти Гильома Монферрата, она вышла за Гюя, который и прежде был в близких отношениях с ней. Когда умер её мальчик, Балдуин V, она тотчас предоставила иерусалимскую корону своему Гюю в 1186 году. Но Гюй потерял эту корону уже в 1193 году, когда удалился его покровитель Ричард. Последний вознаградил его титулом короля кипрского. Вскоре Гюй умер, и на Кипре ему наследовал брат Амальрих, женившийся на той самой Изабелле, сестре Сивиллы, которая была прежде за Конрадом Монферратом. В его потомстве Кипр и оставался до перехода его к венецианцам (1475) и потом к туркам (1571).], король (и в то же время не король) Иерусалимский. Ричард обещал ему доставить утраченное, но не потому, чтобы тот был ему более по душе, чем маркиз (который выдворил его), а потому, что его титул казался ему правильным. В сущности, Ричард был рассудителен и уравновешен, как чашки весов; и в ту пору он правил должность настоящего короля - воплощенного правосудия.

Во всё это время великих деяний Жанна сидела, трепеща, у себя дома и как-то странно чувствовала себя посреди своих женщин: графиня - и, собственно, не графиня, королева по естественному своему положению, но страшащаяся быть королевой по закону. А больше всего мучило её одно страшное дело - быть женой убитого и его убийцы! Да что ж ей делать? Она не смела продолжать разыгрывать роль супруги избранника небес, а между тем, не смела его бросить, чтоб не попасть в руки его убийцы. На который из этих двух рогов насадится её бедное сердце? Она пыталась вызвать в нем молитвы, пыталась орошать наболевшие глаза росой слез. Медленно, с отчаянными усилиями, подставляла она грудь свою под нож.

Однажды ночью, когда он к ней пришел, она заставила себя заговорить. Он подошел к ней, но она его отстранила с воплем:

- Спаситель на Кресте! Это ещё что такое?

- Не трогай, больше никогда меня не трогай! Но и не бросай меня никогда!

- О, моя бледная роза! О, Чудный Пояс!.. Она стояла перед ним вся белая, как её платье, преображенная, омраченная.

- Я больше не жена тебе, Ричард, и не жена ни для кого другого. Нет!.. Но я - твоя рабыня, привязанная к тебе проклятием, отторгнутая от тебя твоим высоким призванием. Ричард, я никогда не посмею тебя бросить, но и не смею быть к тебе близка, чтоб не навлечь беды.

- Беда? Какая беда, Жанна?

- Погибель предприятия, о мой Божий рыцарь! О, ты - избранник, помазанник Божий, товарищ. Распятия, собеседник Иисуса Христа, посвященный герцог!

Она сверкала пламенем по мере того, как в душе её пробуждались великие мысли.

- О, мой христианский король! Ведь я так мало прошу у тебя - только отступиться от меня! Что могу я значить для тебя? Твоя невеста - девственная столица, святое место. Что такое Жанна - жалкая вещь, которая переходит из рук в руки, чтобы досаждать Небесам, служить помехой на пути ко Кресту? Брось меня, Ричард, отпусти меня! Покончи со мной, о возлюбленный мой господин! - Она быстро подбежала к нему и припала к его коленам. - Только не требуй, чтобы я отступилась от тебя... Нет, никогда я не решусь на это!..

Он положил её на постель, изнеможенную вынесенной борьбой. У неё не хватило сил открыть глаза, но губы её шевелились благодарностью за его заботы. Сначала она металась головой по подушке, ища прохладного местечка, затем впала в тяжелый, мучительный сон. Ричард сидел, не спуская с неё глаз, пока не рассвело, бодрствуя над её бессознательным лицом. Полагаю, не королевские думы одолевали его в эти минуты: но ещё раз он излил их на молодую женскую грудь, и вместе с её трепетанием отдавался он их приливам и отливам.

При приливе, поднятом её великой мыслью, он видел её полную вдохновения: она стояла с пылающим факелом, освещая и указывая ему путь-дорогу. Терновый путь вел ко Кресту: даже короли, помазанники Божий, раздирали себе на нем ноги. Если только он, Ричард, понимал себя, насколько должен был понимать в такие минуты обнаженной души, он должен был видеть, чему отдавалось его сердце. Ему одному предстояло вести полки всего христианского мира, ибо никто другой не мог этого сделать. Было ли у него какое другое чистое и упорное желание, кроме этого? Никакого! Добыть обратно Гроб Господень, снова водрузить святой Крест, посадить короля-христианина на трон у Голгофы, сдержать слово, данное самому Господу, кивавшему на него с высоты Распятия, отплатить язычникам мечом за меч, наконец, держать в своей руке весь ратный мир, как одно гигантское копье, и потрясать им, как он умел потрясать - о, всемогущий Боже! Да разве всё это не стоит жертвы его сердца? Да, его сердца, но и сердца Жанны...

Ее грудь то подымалась, то опускалась: и в нем замерли все чувства, кроме жалости. Он видел, что она гибнет, как увядший, потоптанный, выброшенный цветок.

Это - разбой! Это он похитил её насильно... Обеими руками обхватил он свое колено и закачался из стороны в сторону. Вор, проклятый тать! Вознаградил ли ты её хоть чем-нибудь? Нет ещё! И Ричард застонал. Разве не должно её короновать? Она умоляет, чтоб не делали этого. Да, она этого не хочет: когда она молила об этом, вся её душа изливалась в рыданиях. Он не мог отказать ей в такой просьбе. Если Жанна не желает взойти на престол - пусть будет так: на то он и король. Но та, другая её просьба? "Не тронь меня!" - говорила она... Ричард посмотрел на спящую. Грудь её колыхалась и подымала её руку... О, Бог не помилует его самого, если он откажет ей в этой милости.

Повторяю, не таков был человек Ричард, чтобы поддаваться женским прелестям. мило был прав: он был Тристан, а не Галахад или Ланселот. Желания его были холодны: у него голова брала верх над сердцем; его редко что трогало и то лишь до известной глубины. Насколько он мог любить женщину вообще, он любил Жанну; он смотрел на неё очень нежно, любил в ней её гордый, неприступный дух, её благородство и трезвость. Он видел также её телесные совершенства, видел её роскошную фигуру, её дивный цвет лица. Но, восторгаясь, гордясь всеми её совершенствами, он всё-таки словно ждал, чтобы к его добыче протянул руку другой - и тогда-то в нем загоралась страсть владеть ею. В политических видах, для целей, которые казались ему хороши, он мог бы жить с Жанной, как брат с сестрой, но под одним условием - чтоб ни один мужчина не касался её.

В настоящую минуту эта политика была настоятельна, эту цель одобрил Сам Господь. Жанна со слезами умоляла. Христос взывал со Креста - и вот король Ричард стал перед нею на колени и поцеловал женщину в лоб.

В то же утро, уходя от неё, он пошел к аббату мило и покаялся ему в своих грехах. Поисповедовавшись, он поднялся, чтобы привести в исполнение всё, что ему ещё оставалось сделать на Западе, прежде чем состоится его венчание в Руане и в Вестминстере.



Предыдущая страницаОглавлениеСледующая страница