Автор: | Коллинз У. У., год: 1875 |
Категория: | Роман |
Глава XIV. ОТВЕТ ЖЕНЩИНЫ
Старый друг моего отца, Бенджамен, перевез меня из гостиницы к себе. В его маленькой вилле была приготовлена для меня спальня. В ней я провела мою первую ночь после разлуки с мужем. Под утро, утомленная, я позабылась сном.
Во время завтрака заехал майор Фитц-Дэвид, чтобы узнать обо мне. Накануне он был так добр, что предложил побывать у поверенных моего мужа и поговорить с ними вместо меня. Они сказали, что знают, куда отправился Юстас, но что им запрещено сообщать его адрес кому бы то ни было. В других пунктах инструкции относительны жены их клиента, как они выразились, были великодушны до излишества. Мне стоило только написать им, чтобы получить от них копию этих инструкций.
Таковы были известия, привезенные майором. Он воздержался с отличавшим его тактом от всяких расспросов, кроме вопроса о состоянии моего здоровья. Получив ответ, он простился со мной. Но с Бенджаменом у него был продолжительный разговор в саду виллы.
Я ушла в свою комнату и написала дяде Старкуэзеру. Я рассказала ему все, что случилось, и приложила к своему письму копию прощального письма мужа. Затем я вышла погулять, чтобы подышать свежим воздухом и подумать, но скоро утомилась и вернулась опять в свою комнату. Мой добрый старый Бенджамен не стеснял меня ни в чем. После полудня я начала приходить в себя. Я хочу этим сказать, что я могла уже думать о Юстасе без слез и могла говорить с Бенджаменом, не смущая и не пугая доброго старика.
В следующую ночь я спала больше. Наутро я почувствовала, что в силах ответить на письмо мужа. Я написала ему следующее:
"Я все еще так слаба и утомлена, Юстас, что не могу написать тебе много. Но мой ум ясен. Я составила свое мнение о тебе и о твоем письме и знаю, что я намерена делать теперь, когда ты покинул меня. Сообщу тебе коротко мои мысли и намерения.
Ты говоришь, что любишь меня, - и покидаешь меня. Я не понимаю, как можно, любя женщину, покинуть ее. Что касается меня, вопреки всем жестоким словам, которые ты сказал и написал мне, и вопреки твоему жестокому отказу от меня, я люблю тебя и не отказываюсь от тебя. Я намерена быть твоей женой до конца моей жизни.
Не удивляет это тебя? Если бы другая женщина написала это мужчине, который поступил бы с ней так, как ты поступил со мной, я не могла бы объяснить себе ее поведение. Мне следовало бы ненавидеть тебя, а я не могу не любить тебя. Я стыжусь этого, но это правда.
Ты можешь не опасаться, я не буду стараться отыскать тебя и вернуть к себе. Я знаю, что в таком состоянии духа, в каком ты находишься теперь, тебе не для чего возвращаться ко мне. Ты кругом виноват. Но я так надеюсь, что когда ты оправдаешься, то вернешься ко мне добровольно. Буду ли я так малодушна, что прощу тебя? Да, я, наверное, тебя прощу.
Но как тебе оправдаться? Над этим вопросом я ломала голову дни и ночи и решила, что тебе никогда не оправдаться без моей помощи.
Как мне помочь тебе? На этот вопрос ответить нетрудно. Чего не сделал для тебя закон, должна сделать твоя жена. Помнишь, что я сказала тебе в доме майора Фитц-Дэвида? Я сказала, что моим первым чувством, когда я узнала о вердикте шотландских присяжных, была решимость исправить этот позорный вердикт. Твое письмо укрепило во мне это намерение. Я не вижу другого средства вернуть тебя к себе в качестве кающегося и любящего мужа, как только изменить двусмысленный шотландский вердикт "не доказано" на честный вердикт "не виновен".
Тебя удивляет такое знакомство с законом со стороны несведующей женщины? Я училась, друг мой: закон и женщина начали понимать друг друга. Иными словами, я заглянула в лексикон Огилви, и Огилви сказал мне: "Вердикт "не доказано" выражает, что, по мнению присяжных, доказательства недостаточны для обвинения подсудимого. Вердикт "не виновен" выражает убеждение присяжных, что подсудимый невиновен". Юстас! Таково будет убеждение о тебе всего света вообще, и шотландских присяжных в особенности. Этой единственной цели я посвящаю свое будущее, если Господь дарует мне его.
Кто поможет мне, когда мне нужна будет помощь, я еще не знаю. Было время, когда я надеялась, что мы будем действовать в этом добром деле рука об руку. Эта надежда оказалась тщетной. Теперь я не ожидаю помощи от тебя и не прошу ее у тебя. Человек, думающий так, как ты думаешь, не может оказать никакой помощи. Его горькая участь - жить без надежды. Пусть будет так! Я буду надеяться за двоих, и, будь уверен, я найду кого-нибудь, кто поможет мне, если я достойна этого.
Я не скажу ничего о моих планах, я еще не читала твоего процесса. Но для меня достаточно знать, что ты невиновен. Когда человек невиновен, должно быть средство доказать его невиновность. Надо только найти это средство. Рано или поздно, с помощью или без помощи, я найду его. Да! Не зная ни одной подробности дела, я говорю решительно, что я найду средство доказать твою невиновность.
Ты, может быть, посмеешься над этой слепой уверенностью, может быть, и поплачешь. Я не знаю, жалка я или смешна. Я знаю только одно. Я верну тебя к себе человеком с безукоризненной репутацией и с честным именем, человеком, оправданным перед светом и обязанным этим своей жене.
Пиши мне иногда и считай меня твоей неизменно преданной и любящей женой.
Валерия".
Вот мой ответ. Жалкий в литературном отношении (теперь я могу написать письмо гораздо лучше), он отличался одним только достоинством - он был верным выражением моих чувств и намерений.
Я прочла его Бенджамену. Милый старик поднял руку, что всегда выражало с его стороны сильнейшее смущение и изумление.
-- По-моему, это самое опрометчивое письмо, какое когда-либо было написано, - сказал он. - Я никогда не слыхал, Валерия, чтобы женщина сделала то, что вы намереваетесь сделать. Помилуй нас Бог! Я совсем не понимаю нового поколения. Желал бы я, чтобы ваш дядя был здесь. Что сказал бы он? О Боже мой, видано ли когда, чтобы жена написала мужу такое письмо? Неужели вы действительно намерены послать его?
"инструкции", оставленные мужем, и я повезла письмо к его поверенным сама.
Фирма состояла из двух партнеров. Они приняли меня оба. Один был худой человек с кислой улыбкой. Другой был грубый толстяк с нахмуренными бровями. Я невзлюбила их с первого взгляда. Они, со своей стороны, отнеслись ко мне, по-видимому, с большим недоверием. Мы начали с несогласия. Они показали мне инструкции моего мужа, в которых, между прочим, уступалась мне половина его годового дохода до конца моей жизни. Я положительно отказалась взять хоть фартинг из его денег.
Юристы были непритворно поражены моим решением. Ничего подобного не случалось до сих пор в их практике. Они возражали мне, они уговаривали меня. Партнер с нахмуренными бровями пожелал узнать причину моего отказа. Партнер с кислой улыбкой напомнил своему собрату, что я женщина и что мои действия безотчетны. Я сказала только: "Будьте так добры, джентльмены, перешлите это письмо моему мужу", - и ушла от них.
Я не желаю приписывать себе таких достоинств, какими не обладаю. Причиной моего отказа была гордость. Гордость не позволяла мне пользоваться вспомоществованием от мужа после того, как он покинул меня. Доход с моего собственного небольшого состояния (восемьсот фунтов в год), укрепленный за мной брачным контрактом, был достаточен для меня до замужества. Я решила довольствоваться им и теперь. Бенджамен настаивал, чтобы я считала его дом своим домом. При таких условиях расходы, которые могли представиться мне по делу моего мужа, были единственными расходами, которые я предвидела. Я могла жить независимо и решила жить независимо.
К этому признанию я должна прибавить еще следующее. Как ни горячо я любила моего несчастного заблуждавшегося мужа, было кое-что, что мне трудно было простить ему.
Прощая все остальное, я не могла примириться только с тем, что он скрыл от меня свой первый брак. Я сама не понимаю, почему я по временам думала об этом с такой горечью. Причиной была, вероятно, ревность, хотя и не помню, чтобы я когда-нибудь думала с ревностью о несчастной женщине, умершей такой ужасной смертью. Но Юстас не должен был хранить в тайне от меня свой первый брак, думала я в минуты недовольства и упадка духа. Что сказал бы он, если бы я была вдовой и вышла за него, не открыв ему это?
Время близилось к вечеру, когда я вернулась на виллу. Бенджамен, по-видимому, поджидал меня. Не успела я позвонить, как он уже отпер мне калитку сада.
-- Приготовьтесь к сюрпризу, друг мой, - сказал он. - Ваш дядюшка, преподобный доктор Старкуэзер, ждет вас у меня. Он получил ваше письмо сегодня утром и с первым же поездом приехал в Лондон.
Через минуту я была в крепких объятиях дяди. В моем одиноком положении меня очень тронуло его внимание ко мне. Благодарность вызвала слезы на мои глаза, слезы, в которых не было горечи, которые облегчили меня.
-- Я приехал сюда, милое дитя мое, чтобы взять тебя в твой старый дом, - сказал он. - Никакими словами не передать, как горячо желал бы я, чтобы ты никогда не покидала его. Хорошо, хорошо! Я не буду говорить об этом. Ошибка сделана, и теперь остается только загладить ее, насколько это возможно. Если бы мне удалось встретиться с твоим мужем, Валерия! Да простит меня Бог, я забыл, что я священник... Тетка поручила передать тебе ее нежнейшую любовь. Она теперь суевернее, чем когда-либо. Несчастный случай с тобой не удивил ее нимало. Она говорит, что все началось с того, что ты сделала ошибку, записывая свое имя в церковной книге. Помнишь? Не смешно ли это? О, она безрассуднейшая женщина, моя жена. Но что за добрейшая душа! Она приехала бы сюда со мной, если бы я согласился взять ее. Но я сказал: "Нет, ты останешься и будешь смотреть за домом и за приходом, а я поеду и привезу сюда племянницу". Ты займешь свою прежнюю спальню, Валерия. Помнишь свою спальню с белыми занавесками, подобранными голубыми бантами? Если ты успеешь собраться, мы отправимся завтра утром с поездом, который отходит в девять часов сорок минут.
Вернуться в дом викария? Могла ли я согласиться на это? Если бы я зарылась в далеком северном приходе, могла ли бы я сделать то, что было теперь единственной целью моего существования? Нет, я должна была отказаться от предложения доктора Старкуэзера.
-- Я очень благодарна вам, дядя, - сказала я, - но боюсь, что в настоящее время мне нельзя уехать из Лондона.
-- Нельзя уехать из Лондона? Что это значит, мистер Бенджамен?
Бенджамен уклонился от прямого ответа.
-- Я буду очень рад, доктор Старкуэзер, если она останется у меня.
-- Это не ответ, - возразил дядя со своей грубой прямотой.
Затем он обратился опять ко мне.
-- Что удерживает тебя в Лондоне? - спросил он. - Ты когда-то не терпела Лондона.
Мой добрый покровитель и друг имел полное право на мою откровенность. Я обязана была сообщить ему свои планы. Викарий выслушал меня, затаив дух от изумления, и, когда я кончила, обратился с тревогой на лице к Бенджамену.
-- Да спасет ее Господь! - воскликнул он. - Ее несчастье отуманило ее рассудок!
-- Я предвидел, что вы не одобрите ее замыслов, - сказал Бенджамен со свойственной ему мягкостью и умеренностью. - Признаюсь, я и сам не одобряю их.
-- Не одобряю их! - воскликнул викарий. - Не смягчайте дела, сэр, пожалуйста, не смягчайте дела. Ее замыслы - безумие, если она говорит серьезно.
-- Но ведь ты шутила, не правда ли? - спросил он.
-- Мне жаль лишать себя вашего доброго мнения обо мне, но я должна сознаться, что говорю серьезно, - ответила я.
-- Иными словами, - возразил викарий, - ты так самонадеянна, что считаешь себя способной сделать то, чего не могли сделать лучшие шотландские юристы. Они все вместе не могли доказать его невиновность, а ты намерена сделать это одна. Честное слово, ты удивительная женщина! - воскликнул дядя, внезапно переходя от негодования к иронии. - Позволительно ли простому сельскому священнику, не привыкшему к юристам в юбках, спросить, как намерена ты это сделать?
-- Я намерена прежде всего прочесть отчет о деле, дядя.
-- Прекрасное чтение для молодой женщины. После этого тебе понадобится коллекция французских романов. А что сделаешь ты после того, как прочтешь отчет? Думала ты об этом?
-- Да, дядя, я думала и об этом. Прочитав отчет, я постараюсь сначала угадать, кто действительно мог совершить преступление. Затем я составлю список свидетелей, показывавших в пользу моего мужа. Я отправлюсь к этим свидетелям и скажу им, кто я и что мне нужно. Я буду задавать им такие вопросы, до каких не снисходят великие юристы. Таковы мои планы, дядя, насколько они известны мне теперь.
Викарий и Бенджамен переглянулись с таким видом, как будто не верили своим ушам. Викарий заговорил первый.
-- Так ты намерена скитаться по стране и обращаться к снисходительности незнакомых людей, рискуя испытать всевозможные грубости? Прекрасно! Молодая женщина! Покинутая мужем! Беззащитная! Слышали вы это, мистер Бенджамен? И верите ли вы своим ушам? Что касается меня, я говорю перед Богом, что я не знаю, во сне я это слышу или наяву. Взгляните на нее, взгляните только на нее! Она сидит, равнодушная и спокойная, как будто не сказала ничего особенного и не замышляет ничего особенного. Что мне делать с ней - вот в чем задача, - что мне делать с ней?
-- Дайте мне предпринять опыт, дядя, хотя он и кажется вам безрассудным. Ничто, кроме этого, не может утешить и поддержать меня, а одному Богу известно, как я нуждаюсь в утешении и поддержке. Не считайте меня безрассудной. Я согласна, что на моем пути есть серьезные препятствия.
-- О? Так ты с этим согласна? - воскликнул дядя ироническим тоном. - По крайней мере, хоть что-нибудь выиграно.
Доктор Старкуэзер медленно поднялся на ноги с видом человека, терпение которого доведено до последних пределов.
-- Должен ли я заключить из твоих слов, что ты все еще влюблена в мистера Юстаса Макаллана? - спросил он.
-- Да.
-- В героя знаменитого процесса об отравлении? - продолжал дядя. - В человека, обманувшего и бросившего тебя? Ты любишь его?
-- Мистер Бенджамен, - сказал дядя, - если она до девяти часов следующего утра придет в себя, пришлите ее с багажом в гостиницу Локсли, где я остановился. Прощай" Валерия. Я посоветуюсь насчет тебя с твоей теткой. Теперь мне больше нечего сказать тебе.
-- Поцелуйте меня на прощанье, дядя.
-- О, хорошо! Я готов поцеловать тебя. Все, что тебе угодно, Валерия. Мне будет шестьдесят пять лет в следующий день моего рождения, и я думал, что в мои годы я должен сколько-нибудь знать женщин. Оказывается, что я не знаю ничего. Не забудьте мой адрес, мистер Бенджамен, Гостиница Локсли. Прощайте.
Проводив доктора Старкуэзера до калитки сада, Бенджамен вернулся ко мне с необычайно торжественным видом.
"Доброй ночи, мой милый старый друг", - было все, что я сказала Бенджамену, и, отвернувшись от него со слезами на глазах, ушла в свою спальню.
Оконная штора была поднята, и осенняя луна ярко освещала комнату.
Стоя перед окном, я вспомнила другую лунную ночь, ту ночь, когда мы ходили с Юстасом по саду викария, когда к нашему браку были препятствия и он предлагал освободить меня. Я вспомнила его милое лицо, глядевшее на меня при лунном свете, вспомнила его слова и свои. "Прости мне, - сказал он, мою любовь к тебе, мою страстную, преданную любовь. Прости меня и позволь мне удалиться!"
А я ответила: "О Юстас, я только женщина, не своди меня с ума! Я не могу жить без тебя, я должна быть и буду твоей женой". А теперь, соединенные браком, мы были разлучены. И из-за чего? Из-за того, что он был обвинен в преступлении, которого никогда не совершал, из-за того, что шотландские присяжные не сумели убедиться в его невиновности.
задачей моей жизни. Я примусь за нее немедленно.
Я опустила штору и зажгла свечи. В тишине ночи, одна и без всякой помощи, я сделала первый шаг на моем тяжелом пути. С заглавного листа до конца, не останавливаясь для отдыха и не пропуская ничего, я прочла отчет о процессе моего мужа, обвинявшегося в убийстве своей жены.