Король Ричард Второй.
Предисловие.

Заявление о нарушении
авторских прав
Автор:Шекспир У., год: 1595
Категория:Драма


ОглавлениеСледующая страница

Король Ричард второй.

Перевод Н. А. Холодковского

"Король Ричард второй" обнимает собою только два последние года царствования и жизни этого короля (1398-1400). В первом действии он является таким, каким его показывает история: самовластным, легкомысленным, окруженным недостойными любимцами, не щадящим ни жизни, ни свободы, ни имущества своих подданных. Исторически верны и обе сцены между Болингброком, герцогом Гирфордским, сыном Джона Ганта, герцога Ланкастерского (будущим королем Генрихом 2-м) и Томасом Моубрэем, герцогом Норфолькским. Для дальнейшего развития действия летопись Голиншеда дала Шекспиру главные факты - конфискацию наследства, оставшагося после Джона Ганта, отъезд Ричарда в Ирландию, регентство герцога Иоркского, высадку изгнанного Болингброка, быстрый успех поднятого им мятежа, запоздалое возвращение Ричарда, переговоры между ним и Нортомберлэндом, отречение Ричарда от престола, заключение его в замке Помфрет и насильственную его смерть. Но в комбинации этих фактов поэт не стесняется указаниями летописца. События, между которыми на самом деле прошло несколько месяцев, следуют в драме непосредственно одно за другим. Есть и другия отступления от действительности: Джон Гант изображен в свете черезчур благоприятном; королева представлена настоящей супругой Ричарда, горячо любящей его, превосходящей его силою духа, тогда как на самом деле жена Ричарда (вторая; первая умерла несколькими годами раньше), Изабелла французская, была в то время одиннадцатилетней девочкой. Существенного значения все это, однако, не имеет; центр тяжести лежит всецело в самом Ричарде, - а в нем нет ни одной черты, которая противоречила бы истории и, что еще важнее, все его слова и действия психологически возможны и понятны. На историческом фоне, воспроизведенном, в общем, без нарушения перспективы, разыгрывается личная трагедия, полная глубокого смысла и захватывающего интереса.

свою безответственность. "Мы рождены для власти, а не для просьб", говорит он в первой сцене. Нимало не задумываясь и не колеблясь, он решается на такой крайний шаг, как отдача страны на откуп, хотя ему известно, что пустота казны обусловливается слишком многочисленным его двором и расточительною щедростью. Ему ничего не стоит пойти еще дальше и снабдить своих наместников бланковыми приказами на произвольное обложение более богатых граждан. С циническою радостью он узнает о болезни Ганта, открывающей ему новый путь к обогащению, и беззастенчиво выражает желание "опоздать", т. е. прибыть к дяде уже после его смерти (I, 4). Справедливые упреки умирающего возбуждают в короле только необузданный гнев. Несмотря на увещания Иорка, он немедленно приступает к конфискации имущества Ганта - и все-таки назначает Иорка регентом королевства, не допуская мысли, что преданность последнего может и не выдержать тяжелаго испытания (II, I). Спокойным и самоуверенным мы видим его даже тогда, когда он уже знает о бунте Болингброка. Он рассчитывает, впрочем, не столько на свои силы, сколько на неприкосновенность, которую ему дает корона. Епископу, напоминающему о необходимости земных средств защиты, он отвечает: "весь бурный океан не может смыть божественного м?ра с венчанного чела"... на каждого врага престола "по ангелу пошлет сражаться небо". Он сравнивает себя с солнцем, "при восхождении которого трепещут и прячутся преступники". "Вор и изменник" Болингброк торжествовал, пока в Англии царила ночь (т. е. не было Ричарда), - но ему не выдержать сияния возвратившагося дня. Смертельный удар гордым надеждам наносит, однако, первая-же весть о неудаче. "Камни скорей возстанут с оружием в руках" - только что восклицал Ричард, - "чем преклонит свою главу пред дерзкими врагами родной страны законный государь"; теперь он бледнеет, слушая рассказ Салисбери, и нужно напоминание Омерля, чтобы вновь возбудить в нем, на один миг, угасшую бодрость. Он утешает себя мыслью, что одно имя короля равносильно сорока тысячам имен, называет Болингброка "ничтожным подданным", но окончательно падает духом, когда является второй печальный вестник. Напрасны уговоры епископа и Омерля: Ричард не видит, не может и не хочет видеть выхода из постигшей его беды и проклинает того, кто старается совлечь его "с сладкой дороги к отчаянию". Смена настроений происходит в нем столь-же быстро, как и резко. Болезненно восприимчивый к впечатлениям минуты, он колеблется, как маятник, между противоположными крайностями, не зная меры то надеждам, то унынию. Король, еще недавно считавший себя неуязвимым, чувствует себя теперь обыкновенным смертным, жертвою нужды и печали (III, 2). Вспышки царственной гордости и упадка духа чередуются и в разговоре Ричарда с Нортомберлэндом. Не столько в собственной силе, сколько в очевидной слабости противника Болингброк черпает решимость перейти от своих первоначальных, скромных притязаний к посягательству на престол, ускользающий из дрожащих рук Ричарда (III, 3). Перед парламентом Ричард является уже покорным своей участи, хотя и не привыкшим еще к покорности; даже оскорбительное требование Нортомберлэнда - прочитать публично перечень совершенных им преступлений - не вызывает в нем сурового отпора. Он сознает, что окружен изменниками, но сознает вместе с тем, что прежде всего изменил себе он сам, и негодование погасает в слезах, которые он проливает над самим собою (IV). Безследным проходит даже упрек, с которым обращается к нему, в сцене прощанья, королева (V, 1). "Лев - говорит она - и в смертный час грозит, кусая землю; так неужель, как маленький ребенок, снесешь ты свой позор, целуя розгу, и как дитя преклонишься пред властью своих врагов - ты! лев и царь зверей"? Ничего царственного не осталось в Ричарде; он признает за собою только одно право - право на состраданье. В заточеньи он иногда вспоминает об утраченной власти, но тотчас же возвращается к мысли о своем ничтожестве. Инстинктивно он отстаивает свою жизнь против убийц - и только умирая, вновь чувствует себя королем.

Таков Ричард II, созданный Шекспиром. Его господствующее свойство ("faculte maitresse"), возводящее его на степень типа - воображение, развившееся в ущерб всем другим сторонам душевной жизни. Благодаря ему, сознание могущества, порожденное ранним обладанием властью и укрепленное легко доставшимися успехами, становится у Ричарда уверенностью в высшей силе, которой ничто не угрожает и угрожать не может. Основанная не на рассудочной теории, а на горделивой мечте, эта уверенность мешает Ричарду понимать события и людей, мешает ему давать себе отчет в своих действиях и сдерживать свои порывы. Даже падение - и это чрезвычайно характерно - пробуждает в нем только сожаление об ошибках, а не раскаянье в преступлениях. "Как же я" - говорит он в своем последнем монологе, прислушиваясь к музыке, - "как же я, умевший различить фальшивость звука, не в силах был заметить иной разлад, возникший в государстве между мной и тем, что требовало время? Я время убивал без сожаленья - теперь оно мне платит тем же самым!" Итак, умерщвление Глостера, изгнание Болингброка и Норфолька, конфискация имущества Джона Ганта, незаконные поборы, разорявшие страну - все это, даже освещенное неугасимым светом горького опыта, приписывается Ричардом только недостатку чуткости к требованиям времени! Он не очнулся, очевидно, от усыпления, в которое его погрузили убаюкивающия грезы... Возносившее его, в моменты счастья, на мнимо- недосягаемую высоту воображение не позволяет ему бороться с бедою, ярко рисуя всю её глубину, всю её безнадежность. Вместо ангелов, спешащих ему на помощь, перед его глазами проходит теперь вереница королей, которых постигла бедственная участь. В короне, которую он недавно считал своей охраной, он видит теперь седалище смерти, насмешливо дарящей королям короткий миг власти и одним булавочным уколом разрушающей их мнимую твердыню. Перед этими картинами рушится мысль о противодействии, о борьбе. Ричард находит в них какое-то странное наслаждение; ему сладка дорога к отчаянию - и именно потому для него нет возможности поворота. Как прежде, так и теперь он мог бы сказать, вместе с Макбетом: "мир видений меня обнял". Ему любо рисовать свое положение в самых мрачных красках, любо созерцать противоречие между его прошедшим и будущим. "За четки" - говорит он Омерлю еще прежде чем отречься от престола, - "за четки я отдам мои брильянты, сменю дворец на нищенскую келью, на рубища - богатые одежды, на грубый ковш - узорчатые кубки, на страннический посох - царский скипетр", обширное королевство - на маленькую могилу, маленькую, маленькую (как знаменательно это повторение!), темную могилу. Он идет еще дальше, выражая желание быть погребенным на большой дороге, чтобы подданные попирали ногами голову своего государя; ведь попирают же они, еще при его жизни, его сердце! В сцене отречения он, держа корону вместе с Болингброком, сравнивает ее с колодцем, себя и своего соперника - с ведрами: пустое ведро, стремящееся к верху - это Болингброк, ведро, скрытое от глаз и полное слезами - сам Ричард. Ему чудится, что вместе с положением должно было измениться и его лицо - и он изумлен, когда видит в зеркале прежния свои черты. Работа фантазии не прекращается в нем и в тюрьме, бессильная, под гнетом горя, остановиться на чем-нибудь определенном. В этом преобладании воображения - разгадка невольного сочувствия, которое, начиная с первых ударов судьбы, внушает нам Ричард. Его жизнь была точно сном, с сновидениями, навеянными обстановкой - и даже разразившаеся над ним гроза только изменила характер этих сновидений.

Естественным контрастом Ричарду является Болингброк, рассудительный, рассчетливый и хладнокровный. Во весь рост его фигура возстает перед нами в хрониках, специально ему посвященных ("Король Генрих IV", ч. I и 2); но и в "Ричарде II" обрисовываются уже основные черты счастливого соперника. Болингброк возвращается в Англию ослушником королевской воли, но еще не мятежником: он ищет только того, что принадлежит ему бесспорно. С средневековой точки зрения, он несомненно имел основание сказать (II, 3): "коль скоро мой брат - король, то по тому же праву я - герцог Ланкастер". Как подданный, он обращается к закону, - и если форма обращения необычна, то лишь потому, что для него был закрыт нормальный путь судебной защиты. Что искатель наследства обращается в искателя короны, этому способствует с одной стороны сам король, сразу готовый отдать больше требуемого, с другой - настроение страны, решительно враждебное Ричарду (см. рассказ Скрупа в 2-ой сцене III-го действия). Настоящая вина Болингброка - в словах, вызвавших преступную решимость Экстона, и эту вину не снимает с него осуждение, с которым он относится, post factum, к внушенному им делу. Крупными, яркими штрихами изображен и герцог Иоркский, типичный представитель слабых, нерешительных людей, брошенных в пучину борьбы между противоположными течениями. Вынужденный стать на ту или другую сторону, он испытывает мучительные колебания - и примыкает, в конце концов, к более сильному. "Я оставлен опорой трона" - восклицает он при первой вести о мятеже, - "я, в ком нет сил поддерживать себя" (II, 2)! "Ведь надо ж делать что-нибудь", говорит он сам себе - и, в сущности, ничего не делает. Свое объяснение с Болингброком (II, 3) он начинает угрозами и упреками, а заканчивает утешением слабых - ссылкою на обстоятельства, лишающия его возможности сопротивляться. Он плачет, видя унижение Ричарда перед Болингброком (III, 3), но первый провозглашает нового короля, уступая епископу Карлейльскому почетную роль заступника за право (IV). Неумолимо твердым он является только как обвинитель Омерля (V, 2 и 3), опасаясь, очевидно, что измена сына повлечет за собою опалу и для отца... Из среды придворных выдается только один Нортомберлэнд, льстивый с сильным (II, 3), безжалостный к слабому (IV и V, 1), побуждаемый к мятежу не столько несправедливостью короля к Болингброку, сколько страхом за собственную безопасность (II, I). Королева принадлежит к числу тех нежных, безгранично и беззаветно преданных жен, которых с такою любовью рисовал Шекспир. Ей не чужда, однако, способность "возстать на море бед"; она томится предчувствиями (II, 2), с трудом переносит тягостную неизвестность (III, 4), но, когда разразилось несчастье, встречает его с большим мужеством, чем Ричард (V, 1). К ней приурочена прелестная сцена с садовником (III, 4), устами которого народная мудрость произносит глубоко продуманный приговор над королем, недостойным своего сана... С удивительною силой необузданность и грубость средневековых нравов отражается во взаимных обвинениях Болингброка и Норфолька (I, 1 и 3), Бэгота и Омерля (IV). Последняя сцена, во многом повторяющая первую, может показаться излишней, но она довершает характеристику среды, в которой происходит действие.

"Ричарда II" появилось в печати в 1597-м, второе - в 1598-м, третье - в 1608-м, четвертое - в 1615 г. В первых двух изданиях нет той части четвертого акта (начиная со слов Нортомберлэнда: "угодно-ль, лорды, выслушать иск общин" до слов Болингброка: "В ближайшую из сред желаем мы короноваться"), в которой действующим лицом является Ричард. Большинство комментаторов полагают, что она была написана одновременно со всем остальным, но не допущена к печати - а вероятно и к представлению - в царствование Елизаветы, к концу своей жизни утратившей прежнюю популярность и имевшей повод сомневаться в прочности своего престола. В подтверждение этого предположения указывают с одной стороны на то, что четвертый акт, без указанного места, несоразмерно краток (всего 169 стихов, между тем как в пятом акте их 553, в третьем - 579), с другой стороны - на то, что перед возстанием Эссекса (1600) его сообщники заставили актеров играть на улицах и площадях трагедию о Ричарде II-м, с намерением произвести впечатление, невыгодное для королевской власти. По общему признанию, эта трагедия - не хроника Шекспира, а другая пьеса, раньше написанная и менее благосклонная к Ричарду; но важно то, что заговорщикам казалось не бесполезным напомнить о низложении короля - и, следовательно, такого напоминания могла опасаться королева *). Есть, однако, и другое мнение, менее решительное: одинаково возможным признается и составление четвертого акта с самого начала в той форме, какую он имеет в третьем и последующих изданиях, и позднейшее его дополнение, вызванное именно сравнительною краткостью акта. В подтверждение последней гипотезы указывают на то обстоятельство, что и в первоначальном своем виде четвертый акт образует стройное целое; недостающее в нем место не может быть названо притом более опасным для авторитета и престижа королевской власти, чем все остальное содержание хроники. Убедительность этих соображений весьма невелика. Странным представляется уже отсутствие главного действующего лица в самый разгар действия; трудно объяснить себе, каким образом Ричард, составляющий средоточие и суть всей пьесы, мог быть оставлен за кулисами в самый решительный момент его жизни. Во внешнем, логическом смысле нельзя отказать четвертому акту и в той форме, какую он имеет в первых двух изданиях; но напрасно было бы искать в нем внутреннего, поэтического смысла, глубокой связи со всем предыдущим и последующим. Ричард, слагающий с себя корону, - необходимое звено между королем, врасплох застигнутым бедою, и развенчанным монархом, покорившимся судьбе и способным отстаивать только свою жизнь. Едва ли можно сомневаться и в том, что состарившейся, подозрительной и осторожной королеве особенно опасной должна была показаться именно сцена унижения короля перед парламентом, унизить который было постоянным стремлением Тюдоров.

приветствовала одобрительными восклицаниями те места шекспировской хроники, где идет речь о зависимости короля от его любимцев.

мнения держатся те, кто не особенно высоко ценит художественное достоинство хроники и сближает ее с сравнительно слабыми произведениями Шекспира, напр. с "Генрихом VI". Есть еще среднее мнение, различающее в "Ричарде II" первоначальную основу, тесно примыкающую к летописи, и позднейшие поэтические вставки. Несомненными точками соприкосновения между "Ричардом II" и предшествующими пьесами служат две внешния черты: отсутствие прозаических сцен (как и в первой и третьей частях "Генриха VI", в "Ричарде III", в "Короле Джоне") и сравнительно частое употребление рифмы; но ни из той, ни из другой нельзя заключить, что между написанием и напечатанием хроники прошло несколько лет. Если в "Генрихе IV", непосредственно следующем за "Ричардом II", проза играет такую большую роль, то это объясняется широким местом, отведенным в позднейшей хронике комическому элементу, которого нет в "Ричарде II": стих являлся мало подходящим для речей Фальстафа и КR, Шалло и Сайленса, мистрисс Куикли и Тиршит. Количество рифмованных стихов имело бы значение только в таком случае, если бы мы не знали, какая хроника написана раньше - "Ричард II" или "Генрих IV"; но основанием к тому, чтобы отодвинуть составление первой на несколько лет назад, оно служить не может. Чрезвычайно неправдоподобно, наконец, предположение о позднейших вставках. Неодинаковая поэтическая ценность различных частей пьесы вполне возможна и при одновременном их написании: она объясняется как быстротою, с которою работал Шекспир, так и различием материалов. Совершенно понятно, что воспроизведение событий, которые в почти готовом виде давала летопись (напр. спора между Болингброком и Норфольком), не могло вызвать в поэте такого подъема вдохновения, как свободное изображение душевной жизни его героев.

Гервинус и многие другие видят в "Ричарде II-м" необходимое введение к трилогии, посвященной Ланкастерскому дому (две части "Генриха IV" и "Генрих V"). И действительно, все четыре хроники соединены между собою не только тождеством нескольких действующих лиц (Болингброк - Генрих IV, Нортомберлэнд, Перси, Омерль), не только ретроспективными взглядами, встречающимися в позднейших пьесах ("Генрих IV" ч. 1-ая, III, 2; IV, 3; ч. 2-ая, III, 1; IV, 4; "Генрих V", IV, 1), но и "тенью грядущаго", отбрасываемою "Ричардом II". Такова речь епископа Карлейльского в парламенте (д. IV), предвещающая междоусобия ХИ-го века; таково обращение Ричарда к Нортомберлэнду (V. 1) - к этой "лестнице", которою Болингброк достиг престола"; таковы слова Болингброка о своем сыне (будущем Генрихе V-м), сквозь пороки которого блестит луч надежды (V, 3). Не подлежит никакому сомнению, что в событиях 1399-1400 г. заключалось, как в зародыше, многое из дальнейших судеб Англии - и это ясно видел поэт. До крайности парадоксальным кажется нам поэтому мнение, усматривающее в "Ричарде II" скорее конец, чем начало - конец по отношению к другим, не дошедшим до нас пьесам, изображавшим более ранние годы царствования Ричарда II-го. Гораздо скорее можно предположить, что, задумав дать картину судеб Ланкастерской монархии - параллельную той, которую он раньше посвятил дому Иорков ("Генрих VI" и "Ричард III"), - Шекспир остановился прежде всего на последних годах царствования Ричарда II-го, когда посеяны были семена могущества, но вместе с тем и упадка новой династии.

"Ричарде II" следы политических убеждений и симпатий Шекспира? Некоторые из английских комментаторов разрешают этот вопрос утвердительно, находя в "Ричарде II" порицание злоупотреблений королевской властью - но еще более сильное осуждение посягательств на права законного монарха. Чтобы судить о степени правильности этого взгляда, нужно было бы иметь более подробные сведения о личности Шекспира; теперь возможны только более или менее произвольные догадки - произвольные уже потому, что самые характерные с этой точки зрения, места хроники (напр. речь епископа Карлейльскаго) вполне объяснимы из хода действия без допущения какой-либо тенденции со стороны поэта. С полною ясностью отразился в "Ричарде II" только пламенный патриотизм Шекспира. Хвалебный гимн Джона Ганта в честь Англии (II, 1) так слабо связан с речью, в которую он вставлен, и до такой степени проникнут искренним энтузиазмом, что в нем нельзя не видеть настроение самого автора. Глубокая нежность к родной стране слышится в словах: "Счастливейшее племя, в малом - мир, роскошный перл в сверкающей оправе", - а в указании на её "всемирную славу" мы узнаем современника Елизаветы, гордого победами Англии над Испанией, её влиянием на европейскую политику, её растущей властью над океаном.

К. Арсеньев.

КОРОЛЬ РИЧАРД II.

Джон Гант, герцог Ланкастерский, Эдмунд Ланглей, герцог Иоркский - дяди короля.

Герцог Омерльский, сын герцога Иоркскаго.

Граф Салисбери.

Лорд Беркли.

Генри Перси, по прозванию Готспорь, его сын.

Лорд Фицуотер.

Аббат Вестминстерский.

Сэр Пирс Экстон.

Герцогиня Иоркская.

Действие происходит в Англии и в Уэльсе.



ОглавлениеСледующая страница