Король Генрих IV (вариант 2, часть вторая).
Действие второе.

Заявление о нарушении
авторских прав
Автор:Шекспир У., год: 1597
Категория:Пьеса


Предыдущая страницаОглавлениеСледующая страница

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ.

СЦЕНА I.

Улица в Лондоне.

Входит хозяйка Куикли; за нею - Коготь и слуга; потом - Силок.

Куикли. Что-же, добрейший господин Коготь, будет моя просьба исполнена?

Коготь. Будет.

Куикли. А где же ваш помощник?.. Человек он, ведь, сильный, не правда ли?.. устоит против кого угодно?

Коготь (Слуге). Эй ты! Где Силок?

Куикли. Ах, Боже мой! господин Силок, где вы?

Силок (Входя). Здесь, здесь.

Коготь. Силок, нам надо арестовать сэра Джона Фольстэфа.

Куикли. Да, добрейший господин Силок, я подала жалобу и на него, и на всех.

Силок

Куикли. Непременно пустит... Берегитесь его! Он мне в собственном моем доме нанес жестокую рану самым скотским образом. Когда его оружие наружу, он уже не рассуждает о том, что делает:- словно чорт, лезет он с ним вперед без разбора и не щадит тогда ни мужчин, ни женщин, ни детей.

Коготь. Мне бы только схватить его, а там оружия его я не побоюсь.

Куикли. Ну, и я не побоюсь, если буду стоять около вас

Коготь. Попадись он мне только, а из лап моих ему уже не уйти.

Куикли. Если он уедет, мне совсем капут:- счет его у меня так длинен, что ему просто конца нет. Добрейший господин Коготь, держите его хорошенько, а вы, добрый господин Силок, не упустите его... Он,- с позволения вашего сказать,- пошел вот тут на угол седло покупать; потом думал идти обедать в харчевню "Леопардова Голова", что в Ломбардской улице, а оттуда к мистэру Смусу, что шелковыми товарами торгует. Умоляю вас,- раз мое прошение уже принято, назначено к исполнению и всем так хорошо известно, - заставьте его расплатиться по счетам. Сто марок - деньги не маловажные для одинокой женщины! К тому-же я ждала, ждала, ждала, а он так меня водил, водил и водил со дня на день, что даже стыдно подумать. В его поступках ни искорки нет чести;- поступать так можно не с женщиной, а с ослицей, с какою-нибудь вьючною тварью, обязанною переносить какие угодно обиды от первого попавшагося негодяя. Вот он идет, а с ним отъявленный этот мошенник Бардольф, с красно-багровым носом. Делайте же свое дело, господин Коготь... и вы, господин Силок, тоже!.. Да, окажите мне, окажите и окажите эту услугу!

Входят Фольстэф и Бардольф; за ними Паж.

Фольстэф. Это что такое? Околела у кого-нибудь кобыла, что-ли? Что случилось?

Коготь. Сэр Джон, согласно прошению мистрис Куикли, я вас арестую.

Фольстэф. Прочь от меня, холопы! Обнажи меч, Бардольф, и сними голову у этой сволочи; а эту шлюху на псарню!

Куикли. Кого? Меня на псарню?! Нет, скорее я тебя туда спроважу!.. На псарню, меня! Попробуй только, ублюдок ты этакий! Караул! Режут! Грабят! Хочет снести голову у почтенных людей, когда они своему Богу и государю служат! Ах, смертоубийца! Да, ты кровожадный мошенник, палач мужчин, палач женщин!

. Спровадь их, Бардольф.

Коготь. Эй, помогите задержать их!

Куикли. Помогите, добрые люди!.. А, ты не хочешь идти честью, не хочешь?.. Так погоди-жь ты, мошенник! Погоди, душегуб!

Фольстэф. Прочь, судомойка! Потаскушка! Мразь! Прочь, или я над тобою то сделаю, чего ты не ожидаешь.

Входит верховный судья со свитой.

Судья. Что здесь за шум? Прошу не нарушать общественной тишины.

Куикли. Ах, высокочтимый лорд-судья. Будьте добры ко мне хоть вы! Умоляю вас, заступитесь за меня!

Судья. Так это вы здесь буяните, сэр Джон? Хоть постыдились бы своего положения. Время-ли, место-ли безчинствовать? До того-ли, когда у вас есть важное дело, и когда вам следовало бы быть уже на полпути к Иорку?.. Оставьте его; чего вы к нему липните?

Куикли. Ах, добрейший лорд-судья, не во гнев вашей милости,- я бедная вдова из Истчипа... Его хотят схватить по моему прошению.

Судья. Должно-быть, из-за пустяков? Как велик долг?

Куикли. Нет, его долг не пустяки, а гораздо больше... Дело идет обо всем моем состоянии. Он меня всю объел и с домом, и со всем остальным... Он все мое благосостояние упрятал в свою ненасытную утробу! Но погоди, ты мне хоть часть всего поглощенного да вернешь, иначе я навалюсь на тебя и по целым ночам стану душитьтебя не хуже, чем домовой.

Фольстэф. А мне так кажется, что скорее я навалюсь на домового, если только местность дозволит на него взобраться.

Судья свое добро?

Фольстэф. Сколько я тебе должен? Говори!

Куикли. Как, сколько? И деньгами ты мне, и своею особою должен, и обязан в этом сознаться, если ты честный человек!..Помнишь ты мне на стакане с золочеными фигурами поклялся... Это было у меня на дому, в дельфиновой комнате... ты сидел у круглаго стола около камина, где пылал уголь... и это как раз в среду после Духова дня... в тот самый день, когда принц тебе голову раскроил за то, что ты его отца сравнил с каким-то уиндзорским певчим... да, и пока я промывала тебе раны, ты поклялся, что женишься на мне и сделаешь из меня миледи, свою супругу. Ты и от этого, пожалуй, отпираться станешь... так помни, что как раз в эту минуту вошла соседка Кичь, жена мясника, и назвала меня кумушкой Куикли. Она приходила попросить взаймы уксусу, так как готовила в это время кушанье из раков, а ты на это еще попросил отведать этого кушанья, а она еще сказала, что есть раки, при свежей ране, вредно. Когда-же она ушла, ты сказал мне, чтобы я держалась подальше от мелкого люда, на том будто бы основании, что меня скоро будут дамой звать? А потом разве ты не поцеловал меня, говоря, чтобы я пошла и принесла тебе тридцать шиллингов? Ну, а теперь, когда я требую, чтобы ты в этом на священной книге поклялся, попробуй отпереться.

Фольстэф. Милорд, она жалкая помешанная... Она на весь город кричит, будто её старший сын похож на вас. Она когда-то была не в дурном положении, но теперь у неё от бедности мысли помутились. Что-ж касается до этих глупых чиновников, то прошу вас начать против них дело.

Судья. Полноте, сэр Джон. Я знаю вашу манеру извращать истину. Ни ваш самоуверенный вид, ни ваше до наглости обильное словоизвержение не заставят меня отступить ни на шаг от строгаго беспристрастия; вы, как мне кажется, употребили во зло снисходительную доверчивость этой женщины, заставили ее, как угодно, служить вашим надобностям и кошельком своим, и своею особой

Куикли. Совершенная правда, милорд.

Судья. Ты помолчи, а вы расплатитесь с нею и исправьте тот вред, который ей нанесли; одно вы можете исполнить посредством денег, другое - немедленным покаянием.

Фольстэф. Милорд, я не могу оставить без возражений таких выговоров. Вы честную откровенность называете наглым словоизвержением: значит, по вашему стоит человеку вежливо раскланяться, чтобы быть честным человеком. Так нет-же, милорд! нисколько не забывая того уважения, которого вы можете требовать, я все-таки не стану говорить с вами, как проситель. Одно, о чем я вас прошу, это избавить меня поскорее от стражей, так как меня зовет королевская служба.

Судья. Вы говорите так, как будто в праве поступать беззаконно: удовлетворите-же требования этой женщины и докажите этим, что характер ваш достоин вашего положения.

Фольстэф. Иди сюда, хозяйка! (Отводит в сторону мистрис Куикли).

Входит Гаур.

Судья. Итак, что нового, мистэр Гаур?

Гаур (подавая судье бумагу). Милорд, король и принц Герри Уэльсский должны скоро прибыть. Остальное вы узнаете из этой бумаги.

Фольстэф

Куикли. Вы то же и прежде говорили.

Фольстэф. Клянусь честью джентльмэна! - и полно толковать об этом.

Куикли. А я клянусь небесной землей, по которой ступаю, что мне придется заложит и серебро, и занавески в столовой.

Фольстэф. А на что тебе и то, и другое? Для того, чтобы пить, только и нужны, что стеклянные стаканы, и какия-нибудь веселенькие картинки в роде истории блудного сына иди немецкой охоты, изображенных на обоях, право, гораздо лучше тряпок, висящих над постелями, да загаженных мухами занавесок на окнах... Ну, если можешь, достань хоть десять фунтов... Ей Богу, если-бы не твой характер, во всей Англии не нашлось-бы такой славной бабенки, как ты... Пойди, умойся и возьми свою просьбу назад. Право, тебе не сдледовало-бы сердиться на меня. Разве ты меня не знаешь? Ну, полно! я знаю, другие вооружили тебя против меня.

Куикли. Пожалуйста, сэр Джон, возьми хоть двадцать ноблей. Я тебе верно говорю, что иначе мне придется серебро заложить.

Фольстэф. Ну, так нечего об этом больше толковать; я извернусь иначе, а ты весь век дурой останешься.

Куикли. Хорошо, я достану денег, если-бы даже пришлось для этого последнее платье заложить. Надеюсь, вы придете ужинать... Расплатитесь вы потом со мною разом, не правда-ли?

Фольстэф. Умереть на месте, если не-так (Бардольфу)... Ступай за ней, ступай и не упускай её из виду.

Куикли. Хотите, я приглашу к ужину Долли Тиршит?

Фольстэф

Куикли, Бардольф, Коготь, Силок и Паж уходят.

Судья. До меня дошли приятные вести.

Фольстэф. Какия-же, любезнейший лорд?

Судья (Гауру). Где ночевал сегодня король?

Гаур. В Безинстоке, милорд.

Фольстэф. Надеюсь, милорд, что все благополучно? Какия-же вести дошли до вас?

Судья. Он возвращается. А все войска с ним?

Гаур. Нет, милорд, полторы тысячи пехоты и пятьсот всадников отправляются на подмогу принцу ланкастрскому против Норсомберленда и архиепископа.

Фольстэф. Скажите, благородный лорд, король возвращается?

Судья. Вы скоро получите от меня письменное уведомление. Идемте со мною, мистер Гаур.

Фольстэф. Милорд...

Судья. Что такое?

Фольстэф. Мистер Гаур, могу я пригласить вас поужинать со мною?

Гаур. Я в распоряжении милорда-судьи; но все-таки благодарю вас, сэр Джон.

Судья

Фольстэф. Хотите поужинать со мною, мистэр Гаур?

Судья. Какой дурак научил вас такому обращению, сэр Джон?

Фольстэф. Мистэр Гаур, если обращение мое неподходящее, значит, научил меня ему дурак. Такое правило в фехтовании: удар за удар... око за око, знаете?..

Судья. Нет, разве один только Господь образумит такого сумасброда (Уходят).

СЦЕНА II.

Другая улица в Лондоне.

Входят Принц Генрих и Пойнц.

Принц Генрих. Как перед Богом, я страшно устал.

Пойнц. Неужто могло дойти до этого? Я думал, что усталость не имеет власти над такими высокорожденными особами, как ваше высочество.

Принц Генрих. Хоть это и может умалить мое достоинство, а я все-таки должен сознаться, что усталость совсем меня одолела. Может быть, желание выпить простого пива тоже недостойно меня?

Пойнц. По настоящему, принц должен быть воспитан настолько хорошо, чтобы не знать, что на свете существует такая бурда.

Принц Генрих. В таком случае, у меня совсем не царственный вкус, потому что в настоящее время я этой бурды выпил-бы с величайшим наслаждением. Впрочем, рассуждения о таких низких предметах совсем идут в разрез с моим величием... Они приличны мне настолько-же мало, как, например, то, что я знаю твое имя, стану завтра узнавать твое лицо, знаю, сколько у тебя пар шелковых чулок и то, что те, которые теперь на тебе, если не в настоящую минуту, то когда-то были персикового цвета, храню в своей памяти подробную опись твоих рубашек, зная при этом, которая из них предназначается для торжественных случаев, а которая для ежедневного употребления... но на этот счет сторож при игорном доме еще богаче сведениями, чем я. Должно быть, у тебя так мало рубашек, что тебе ни одной из них и заложить нельзя. Я вывожу это из того, что ты перестал ходить в игорный дом и тем лишаешь себя любимого развлечения: - вероятно, твои Нидерланды изведи все твое голландское полотно. Как знать, однако, попадут-ли в царство небесное те ребята, которые орут теперь, спеленутые в твои обноски. Однако, повивальные бабки уверяют, что сами ребята виновны в своем рождении так-же мало, как неповинны они и в том, что род человеческий размножается, а семьи увеличиваются с такою непомерною быстротой.

Пойнц. Как ничтожны и пошлы кажутся ваши слова, если поставить их рядом с вашими подвигами. Скажите мне, многие-ли молодые принцы умеют вести такие речи, особенно если отцы их больны так сильно, как в настоящее время болен ваш батюшка?

Принц Генрих

Пойнц. Пожалуй, говорите, но только что-нибудь хорошее.

Принц Генрих. Для такого ограниченного ума, как твой, что бы я ни сказал, все будет достаточно хорошо.

Пойнц. Ничего, говорите. От вас я готов переносить все на свете.

Принц Генрих. Так слушай: теперь, когда отец болен, мне не следует казаться печальным; тем не менее тебе, которого, за неимением лучшего, мне угодно называть другом, я могу признаться, что я огорчен и даже огорчен очень сильно.

Пойнц. Неужто вас действительно может огорчить болезнь отца?

Принц Генрих. Честное слово, ты, кажется, воображаешь, будто я по закоренелости и развращенности на столько-же в руках дьявола, как ты или Фольстэф. Но поживем - увидим... Как-бы то ни было, а я все-таки повторяю тебе, что сердце мое обливается кровью при мысли о болезни отца; в дурном-же таком обществе, как твое, у меня есть причины удерживаться от слишком явных проявлений скорби.

Пойнц. Какия-же причины?

Принц Генрих. Чтобы ты подумал обо мне, если-бы увидал меня плачущим?

Пойнц. Я бы подумал, что вот истинно царственный лицемер.

Принц Генрих. И тоже подумали-бы все. Ты человек, предрасположенный думать так-же, как все другие; никогда человеческая мысль не была так способна ходить избитыми путями, как твоя. Да, действительно, в глазах общественного мнения я был-бы только лицемером... Что однако, привело твою высокомудрую мысль к такому заключению.

Пойнц. А то, что вы человек распущенный и состоите в такой тесной дружбе с Фольстэфом.

Принц Генрих. И с тобой.

Пойнц. Клянусь небом, я пользуюсь хорошей славой и могу обоими ушами слушать-то, что обо мне говорится. Самое дурное, что могут сказать, разве то, что я младший сын в семействе и что я парень, ловко умеющий владеть руками; каюсь,- и то, и другое такие несчастия, которых я исправить не могу. Смотрите, смотрите, вот идет Бардольф.

и паж возвращаются.

Принц Генрих. А с ним и паж, которого я приставил к Фольстэфу. Он был совсем еще христианским ребенком, когда поступал к нему; посмотрим, не сделал-ли из него жирный бездельник настоящей обезьяны.

Бардольф. Да хранит Господь вашу милость.

Принц Генрих. И вашу тоже, благороднейший Бардольф.

Бардольф (Пажу). Ну, ты, добродетельный осел, застенчивый дурак, чего ты так краснеешь? И почему краснеешь именно теперь? Что ты за девственный воин такой? Разве раскупорить бутыль пива в четыре пинты уже такое важное дело?

Паж. Он, милорд, только-что звал меня, через красный ставень харчевни, так что я сначала не мог разглядеть в окно ни одной части его лица... Наконец, удалось, однако, высмотреть его глаза: казалось, будто он сделал две дыры в новой юпке харчевницы и выглядывает из них.

Принц Генрих. Однако, этот мальчуган сделал большие успехи.

Бардольф. Ах, ты потаскушкин сын, вон! Вон, двуногий заяц!

Паж. Прочь от меня сам, страшный сон Алфеи.

Принц Генрих. Объясни-ка нам, что-же это за страшный сон такой?

Паж. Извольте, милорд. Однажды Алфее приснилось, будто она родила пылающую головню; вот я и прозвал его сном Алфеи.

Принц Генрих

Пойнц. Жаль, если-бы такая милая распуколька сделалась жертвой червей. Вот тебе шесть пенсов; да послужат они тебе охраной от порчи.

Бардольф. Виселице будет нанесено сильное оскорбление, если вы не велите его повесить.

Принц Генрих. Как поживает твой начальник, Бардольф?

Бардольф. Ничего, хорошо, ваша светлость. Он слышал, что вы возвращаетесь в Лондон и прислал вам письмо. Вот оно.

Пойнц. И доставлено с достодолжным почтением. Как-же здоровье твоего начальника - бабье лето?

Бардольф. Телом он здоров, сэр.

Пойнц. Хотя бессмертная часть его и нуждалась-бы во враче, но он от этого не унывает: болеть-то болеет, а все-таки не умирает.

Принц Генрих. Я позволяю этому наросту обходиться со мною так-же по приятельски, как своей собаке, и он злоупотребляет этим преимуществом. Смотрите, как он пишет ко мне.

Пойнц (Читает). "Джон Фольстэф, рыцарь..." Так! ни одного удобного случая не пропустит, чтобы не повеличаться своим званием. Точь-в-точь, как те родственники короля, которые без того пальца не уколют, чтобы не сказать: "Вот течет царская кровь". Если-же кто нибудь, притворяясь, будто не понимает, спросит: "Как так?" его ожидает такой же неизменный ответ, как поклон просящего денег взаймы: - "Я бедный родственник короля, сэр".

Принц Генрих. Да, для того, чтобы породниться с нами, они готовы произвести свою родословную от Иафета. Читай, однако, письмо.

Пойнц. "Сэр Джон Фольстэф, рыцарь, королевскому сыну и ближайшему наследнику своего отца, принцу Герри Уэльсскому, поклон!.." Э, да это точно форменная бумага...

Принц Генрих. Полно!..

Пойнц"Хочу по краткости быть подобным благородному римлянину". Вероятно, он подразумевает краткость дыхания, происходящую от одышки. "Вверяю себя твоей благосклонности, а тебя благосклонности небес, имею честь кланяться. Не будь слишком близок с Пойнцом, потому что он до того злоупотребляет твоими милостями, что всюду громко уверяет, будто ты женишься на его сестре, Нэлли. Если можешь, то в свободные минуты постарайся раскаяться в грехах, а затем, прощай. Остаюсь твой или не твой (это - смотря по твоим поступкам относительно меня) Джэк Фольстэф, для моих приятелей, Джон - для братьев и сестер и сэр Джон для всей остальной Европы". Милорд, я обмакну это письмо в херес и заставлю Фольстэфа съесть его.

Принц Генрих. Ты этим заставишь его проглотить десятка два его-же собственных слов. Но неужто ты, Нэд, действительно, так поступаешь относительно меня? неужто уверяешь, будто я женюсь на твоей сестре?

Пойнц. Дай Бог бедняжке сестре моей менее печальную участь! Но я никогда ничего подобного не говорил.

Принц Генрих. Однако, мы, как дураки, даром убиваем здесь время, а души мудрецов, парящия на небесах, смеются над нами (Бардольфу). Твой начальник здесь, в Лондоне?

Бардольф. Точно так, ваша светлость.

Принц Генрих. Где-же он ужинает? Неужто старый боров все кормится из прежнего корыта?

Бардольф. Да, по-прежнему в Истчипе, ваша светлость.

Принц Генрих. В какой компании?

Паж. Все с прежними прихожанами того-же храма.

Принц Генрих. А женщины на ужине будут?

Паж. Ни одной, милорд, кроме старухи Куикли и мистрис Долли Тиршит.

Принц Генрих. Это еще что за шкура?

Паж

Принц Генрих. Такая-же родственница, как приходская кобыла деревенскому быку... Нэд, не накрыть-ли нам их за ужином?

Пойнц. Я ваша тень, милорд, и всюду последую за вами.

Принц Генрих. Слушайте вы: - и ты, паж, и ты, Бардольф!- Ни слова вашему господину о том, что я вернулся в Лондон. Вот вам за молчание.

Бардольф. С этой минуты, принц, я нем, как рыба.

Паж. Я тоже сумею удержать язык за зубами.

Принц Генрих. Хорошо, ступайте (Пажь и Бардольф уходят). Эта Долли Тиршит, должно-быть, какая-нибудь проезжая дорога.

Пойнц. О, наверно, такая-же накатанная, как из Сэнт-Эльбэнса в Лондон.

Принц Генрих. Как-бы нам, не показываясь самим, увидать Фольстэфа в настоящем его свете?

Пойнц. Очень легко: стоит только надеть кожаные передники и куртки, а затем прислуживать за ужином вместо слуг.

Принц Генрих. Как!- из бога обратиться вдруг в быка? Падение не малое! Однако, оно было с самим Юпитером. Из принца превратиться в лакея... Превращение тоже не особенное лестное... Однако, так будет со мною. Ради такой цели, можно, куда ни шло, и шута разъиграть... Идем, Нэд (Уходят).

СЦЕНА III.

Уоркуорс. Перед замком.

Входят Норсомберленд, леди Норсомберленд и леди Пэрси.

. Прошу и тебя, любящая жена, и тебя, милая дочь, не вмешиваться в мои неприятные дела. Не придавайте вашим лицам такого-же печального выражения, как печальны переживаемые времена, и не тревожьте этим памяти нашего Пэрси.

Леди Норсомберленд. Я уже сказала все, что нужно, я больше ничего говорить не стану. Делай что хочешь; пусть руководит тобою собственный твой разум.

Норсомберленд. К несчастию, дорогая жена, я дал честное слово и должен своим отъездом оправдать возлагаемые на меня надежды.

Леди Пэрси. Однако, я все-таки заклинаю вас именем неба, не ходите на эту ужасную войну. Было время, отец, когда вы нарушили данное слово, хотя связаны были им сильнее, чем теперь. Родной сын ваш Пэрси и дорогой моему сердцу Герри устремлял к северу молящие взоры, чтобы увидать, не идет-ли его отец с обещанным подкреплением, и устремлял напрасно. Кто тогда убедить вас остаться дома? Двоим людям грозила тогда потеря чести: - вам и вашему сыну. Что касается вашей, пусть милость небес придаст ей прежний блеск; его-же безоблачная честь ярким солнцем сияла на вечно заволакиваемых туманами небесах Англии. Этот ярко разливаемый ею свет возбуждал в английском рыцарстве жажду высоких подвигов. Мой Герри был тем зеркалом, в которое гляделось все благородное юношество. Одни только безногие не подражали его походке. Его всегдашняя резкая речь, бывшая природным его недостатком, и та сделалась у доблестных воинов обыкновенною манерою говорить. Даже те, кому свойственно было говорить тихо и плавно, старались избавиться от этого достоинства, как от недостатка, чтобы и в этом походить на Пэрси. Итак, все:- и речь его, и походка, и образ жизни, и развлечения, которые он предпочитал другим, взгляды его на военное дело, даже свойственные ему причуды,- все делалось и зеркалом, и отражением, образцом, которому следовали, книгой, по которой поучались. Этого изумительного человека, это чудо среди людей, не имевшее себе подобного,- так как вы не сумели сотворить другого, подобного ему,- вы любили, а между тем без сострадания отдали на растерзание гнусному и враждебному ему божеству войны, заставив его, несравненного, одиноко бороться против целых полчищ, так как в его рядах не было ничего, кроме имени Горячаго. Да, вы бросили его на произвол судьбы!.. О, никогда, никогда не оскорбляйте его духа возмутительною несправедливостью! Не будьте прямым и честным относительно других, не держите слова, данного другим, когда вы не сдержали этого слова относительно Пэрси! Предоставьте маршала и архиепископа их судьбе; они достаточно сильны и без вас. Если-бы у моего Герри было хоть на половину столько людей, сколько у них, я, вися на шее мужа, слушала-бы теперь от него рассказы о гибели Монмоуса.

Норсомберленд. Укроти свое сердце, дорогая дочь! Заставляя меня снова оплакивать старые ошибки, ты в конец лишаешь меня всякого соображения, всякого мужества. Нет, я во чтобы то ни стало обязан отправиться туда и сойтись лицом к лицу с опасностями, или-же опасности найдут меня в ином месте и не настолько хорошо приготовленным к отпору, как теперь.

Леди Норсомберленд. Беги в Шотландию; жди там, чтобы и простолюдины хоть-бы слегка доказали свою силу.

Леди Пэрси. Если они не только сумеют устоять против натиска королевских войск, но даже одержат над ними верх, тогда присоединитесь к ним, чтобы еще более подкрепить их силы, но именем нашей взаимной привязанности молю, пусть мятежники сперва подвергнутся испытанию одни, без вас. Ваш сын поступил так-же, как и они; вы допустили его действовать, как он хотел, и вот поэтому я теперь вдова. Как-бы ни была продолжительна моя жизнь, у меня все-таки будет слишком мало слез, чтобы, оплакивая ими незабвенного моего супруга и изливая в них свое горе, это безутешное горе могло достигнуть небес.

Норсомберленд. Ну, полно, полно! Пойдем со мною. Состояние души моей похоже на морской прилив:- достигнет он крайнего своего предела, остановится на минуту, как-бы в нерешимости, а затем спокойно пускается в обратный путь. Я, разумеется, поспешил-бы присоединиться к архиепископу, но меня удерживают тысячи разумных причин. Лучше теперь-же отправлюсь в Шотландию и выжду там время, когда оно и успех сделают возможным мое возвращение (Уходят).

СЦЕНА IV.

Лондон; комната в харчевне "Свиная голова" в Истчипе.

Входят двое прислужников.

1-й прислужник

2-й прислужник. И то правда. Помню, принц как-то поставил перед ним блюдо с печеными яблоками, говоря: "теперь их здесь целых шесть; пять на столе и одно за столом"... Потом, снимая шляпу, добавил: "Имею честь раскланяться с шестью круглыми, желтыми и сморщенными рыцарями"... Эти слова поразили сэра Джона в самое сердце, но он забыл про них.

1-й прислужник. Ну, если так, ставь их на стол, только закрой блюдо... Да не можешь-ли ты где-нибудь отыскать Спика с его инструментом: мистрис Тиршит желает послушать музыку... Только поскорее... В комнате, где они ужинали, слишком жарко, и они сейчас переберутся сюда.

2-й прислужник. А принц и мистэр Пойнц сейчас тоже будут здесь. Оба они наденут наши куртки и фартуки; только сэр Джон не должен этого знать. Бардольф нарочно приходил, чтоб уведомить об этом.

1-й прислужник. Божусь Богом, штука чудесная... Смеху-то, смеху-то сколько будет!

2-й прислужник. Пойду, поищу Сника (Уходит).

Появляются Куикли и Долли Тиршит.

Куикли. Ну, душечка моя, кажется, теперь у вас самая лучшая температура: пульс бьется так необыкновенно, что сердце лучшего и желать не может, а цвет лица у вас, честное слово, так-же красен, как свежая роза... Вы, должно-быть, выпили слишком много канарийского вина... Вино это очень забористо... Не успеешь еще спросить: "Что это со мною?" как уже весь аромат его у вас в крови... Как вы себя чувствуете?

Долли. Лучше, чем давеча... гм... гм...

Куикли. Тем, лучше. Здоровье и хорошее расположение духа дороже золота. А вот и сэр Джон.

Входит Фольстэфь.

Фольстэф (Напевая). "Когда Артур явился ко двору"... Эй, опорожните горшок! (Прислужник уходит). "Он был король достойный"... Как себя чувствует мистрис Долль?

. Не совсем хорошо... Ее, знаете, немного стошнило.

Фольстэф. Это в их звании всегда так... Чуть с ними пошутишь, сейчас тошнота.

Долли. Ах, ты сквернослов!.. Другого утешения у тебя для меня не нашлось?

Фольстэф. Знаю я, какие утешения ты любишь... Вот погоди... Теперь я, благодаря тебе, еще в изнеможении нахожусь.

Долли. Благодаря не мне, а выпитому вину... Не я, а обжорство и пьянство доводят до болезни и до изнеможения.

Фольстэф. Вздор! повара порождают обжорство, а ты и тебе подобные порождают болезни. Мы от вас такие подарочки получаем, такие подарочки, что скверно подумать. Согласись, моя невинность,что я говорю сущую правду.

Долли. Какие подарки! Вы сами у нас и цепочки,и другия вещи обираете.

Фольстэф (Напевая). "Жемчуг, цепи и часы"... Да, иной раз приходится переть вперед с гордо поднятым копьем... Сделаешь пролом... а там глядишь, у самого такая рана, что прямо иди к лекарю.

Долли. Чтобы тебе повешенным быть, грязному жирному борову!

Куикли. Что! Опять за старую привычку! Как только встретитесь, так давай сейчас ругаться... Оба вы, по правде сказать, такие-же противные, как пересушенное жаркое... Чего вам делить? Что есть у одного, того нет у другой и Обратно, а вместе обоим хорошо. Вы-же этого никак сообразить не можете... (Долли). Один поневоле должен уступать другому, а так-как ты сам сосуд слабейший, да еще внутри пустой, то и должна выносить на себе...

Долли. Да разве слабый и пустой сосуд вынесет на себе этакую необъятную бочку?... В нем, ведь, целый груз Бордосского вмещается... а с таким грузом самому большому кораблю только в пору справиться... Впрочем, будет нам ссориться! Станем попрежнему друзьями, сэр Джек! Ты на войну отправляешься, и увижусь-ли я еще когда с тобою, нет-ли?- этого никто не знает.

Входит 1-й прислужник.

1-ый прислужник

Долли. Ах, он, задорный самохвал. Пусть на виселицу идет, а не сюда!.. Другого такого сквернослова во всей Англии не сыщется. Не пускайте его!

Куикли. Если он сквернослов, не пускайте его... У меня, ведь, есть соседи, с которыми я должна жить в ладу, потому сквернословов мне не надо... Я, слава Богу, пользуюсь и добрым именем, и доброй славой между самыми почтенными людьми... Заприте двери!... Говорю, сквернословов мне не надо; не для того я столько лет на свете жила, чтобы вдруг начать со сквернословами знаться!... Заприте-же дверь, только, пожалуйста, хорошенько!

Фольстэф. Слушай, однако, хозяйка...

Куикли. Пожалуйста, не горячитесь, сэр Джон: пускать сквернословов к себе в заведение я не намерена.

Фольстэф. Разве ты не слышишь? Меня спрашивает мой прапорщик.

Куикли. Не говорите мне вздора, сэр Джон. Ноги вашего прапорщика-сквернослова у меня в доме не будет... Намедни я была у нашего депутата, мистэра Тизика, и он вдруг говорит мне... Да, когда-бишь это было?- в прошедшую среду... никак не позже... "Мистрис Куикли", говорит он мне при нашем еще пасторе, мистэре Домб... он тоже тут был... "Соседка Куикли", говорит мне депутат:- "Пускайте к себе только людей благовоспитанных, потому-что", говорит он: - "ваше заведение дурной славой пользуется"... Я, конечно, понимаю насчет чего он это говорил... а он говорит:-"Сами вы женщина честная, женщина достойная уважения, так разбирайте гостей, которых принимаете; не пускайте к себе сквернословов и забияк"... и вот, я решила таких больше не принимать... Ах, послушали-бы вы, что он еще говорил!... Просто наслаждение!... Потому забияк и сквернословов к себе я более пускать не стану.

Фольстэф. Он совсем не забияка, а самый безвредный мелкий шутишка... Ты можешь ласкать его, как собаченку... он даже и курицы не обидит, если она вздумает растопырить перья и сопротивляться ему (Прислужнику). Зови его сюда (Прислужник уходит).

Куикли. Вы говорите, он плутишка... Это ничего... Не запру я заведения ни для честного человека, ни для плута, но, честное слово, со мной всякий раз дурно делается, когда я только услышу про забияку... Смотрите, господа, как я вся дрожу...

Долли. Да, это правда, хозяйка.

Куикли. А что, разве не дрожу? Нет, дрожу всем телом как осиновый лист; терпеть не могу забияк и сквернословов.

Входят Бардольф, Пистоль и паж.

. Да хранит вас Господь, сэр Джон!

Фольстэф. Добро пожаловать прапорщик Пистоль. Выпей-ка залпом стакан вина, а там пали в хозяйку.

Пистоль. Я в нее двумя ядрами, пожалуй, выпалю.

Фольстэф. Ну, она к таким выстрелам привыкла; её этим не запугаешь.

Куикли. Отвяжитесь вы с вашими ядрами и залпами... поступаю я так, как того требует мое нутро... пить-же больше, чем следует, я ни для чьего удовольствия не стану.

Пистоль. Так вас что-ли, мистрис Доротея, на состязанье вызвать?

Долли. На состязанье? Меня? Ах, ты несчастный, жалкий негодяишка! Нищий ты, у которого даже рубашки на теле нет, а туда-же, обманщик этакий, грязь негодная, лезешь ко мне!.. Не для тебя я создана, а для твоего начальника.

Пистоль. Знаем мы вас, мистрис Доротея.

Долли. Прочь от меня, карманный воришка! Прочь, грязный ком! Вот этим вином клянусь, что всажу нож в твое протухлое рыло, если ты посмеешь еще приставать ко мне. Прочь, пустая бутылка от пива! С которых это пор ты такой прыти набрался? и не оттого-ли, что у тебя на плече две сосульки болтаются? Экая штука какая!

Пистоль. Ну, берегись, как-бы я тебе за это оборок не помял.

Фольстэф. Полно, Пистоль! Ссорься где хочешь, только не в нашем обществе.

. Да, добрейший капитан Пистоль, где угодно, только не здесь, добрейший капитан.

Долли. Капитан! Ах, ты богомерзкий, распроклятый обманщик! У тебя хватает духу позволять,чтобы тебя величали капитаном! Будь я на месте капитанов, я из тебя выколотила бы дурь: не смей присваивать их звание, не дослужившись до него... Ты - капитан!.. Да и за что рабу быть капитаном? Не за то ли, что в непотребном доме грозишь изорвать оборки у бедной потаскушки? Он - капитан! Он? Он висельник и больше ничего!.. Он и питается то одним гнилым черносливом да сухими корками... Капитан!.. Нет, эти мерзавцы и самое слово "капитан" сделают таким-же скверным, как, например, слово "иметь". Оно тоже было самым добродетельным словом, пока ему не придали скверного значения... потому настоящим капитанам следует положить этому конец.

Бардольф. Пожалуйста, добрый прапорщик, уйди отсюда.

Фольстэф. Послушай ты, мистрис Долль...

Пистоль. Как! Чтобы я ушел! Нет, вот что я скажу тебе, капрал Бардольф: - я способен разорвать ее в клочки!.. Я отомщу ей!

Паж. Послушайся нас, уйди!

Пистоль. Нет, пусть над нею прежде все проклятия разразятся! Пуст ее Плутон схватит своею рукой и стащит в свое проклятое озеро вместе с Эребом и терзает самыми гнусными пытками. Уберите и уды, и лесы, и удилища, говорю я вам... Разве моя Ирина не со мною?

Куикли. Добрый капитан Пистоль, ради Бога, не шумите. Я думаю теперь уж очень поздно... Умоляю вас, укротите свой гнев.

Пистоль. Ну, нечего сказать, потеха! Клячи

Татарские, которые не в силах

И мили пробежать, не задохнувшись,

Вдруг выдавать себя дерзают нагло

За Цезарей, за Каннибалов, даже

Нет, с Цербером, царем своим, да будут

Все прокляты они, и пуст краснеет

Весь небосклон от их срамных деяний...

За глупости не ссориться-же нам!..

Куикли. Клянусь душой, капитан, слова ваши очень не любезны!

Бардольф. Уходите, добрый прапорщик, или скоро подымется такой гвалт, что Боже упаси!

Пистоль. Пусть люди дохнут, как собаки, а венцы отдаются, как булавки! Разве моя Ирина не со мною?

Куикли. Честное слово, капитан, у нас здесь такой нет. Неужто я бы стала утаивать ее? Ради Бога, потише!

Пистоль. Красавица моя, Калиполида!

Ешь и толстей... Давайте мне вина!

И - "Si fortuna me tormenta",-

"Spertato me contenta"!

Неужто-же мы залпа побоимся?

Нет, никогда! Пускай сам чорт стреляет!

А ты, моя сударка,

Ложись вот здесь и более ни слова!

Фольстэф. Пистоль, на вашем месте я держался-бы потише.

Пистоль. Милейший рыцарь, целую твой кулак! Не видали мы, что-ли, семи звезд?

Долли. Пожалуйста, спустите его с лестницы. Я не могу переносить чепухи, которую городит этот мерзавец.

Пистоль. Спустить меня с лестницы! Нет, знаем мы гэллоуайских кляч.

Фольстэф. Бардольф, швырни его вниз, как метательный снаряд... Если он болтает только для того, чтобы ничего не сказать, мы его тоже обратим в ничто.

Бардольф. Ну, ступай, ступай!

Пистоль (Поднимая шпагу).

Друг друга мы колоть здесь разве станем?

О, если так, пусть реки крови льются,

И грозные зияют раны! Парки,

Что жизнь людей мотаете, придите!

Куикли. Ну, вот пошла история!

Фольстэф. Паж, дай мне меч!

Долли. Молю тебя, Джэк, молю, не обнажай его!

Фольстэф (Наступая с мечом на Пистоля). Вон отсюда! (Гонит его).

Куикли. Вот так гвалт! Нет, я лучше совсем откажусь держать заведение, чем вечно быть под таким страхом и трепетом... Чувствую, что это окончится смертоубийством... Ах, ради Бога, вложите в ножны ваши обнаженные оружия! Воткните мечи в футляры!

Бардольф и Пистоль уходят.

Долли. Ах, успокойся, Джэк!.. Мерзавец этот ушел!.. Ах, храбрый ты мой потаскушкин сыночек.

Куикли. Не ранены-ли вы в пах? Мне кажется, что негодяй направлял изменнический удар вам прямо в живот.

Бардольф возвращается.

Фольстэф. Вытолкал ты его за двери?

Бардольф. Вытолкал, сэр. Негодяй этот пьян. Вы ему повредили плечо.

. А как он смел лезть против меня на задор?

Долли. Ах, ты мой милый маленький мошенничек! Бедная обезьянка моя, как ты вспотел! Дай я вытру тебе лицо... Иди теперь, миленький потаскушкин сынок... Ах, негодяй, ведь, я в самом деле ужасно люблю тебя: ты для меня такой-же храбрец, как Гектор Троянский, стоящий пяти Агамемнонов и в десять раз лучше всех девяти мудрецов... Ах, негодяй, негодяй!

Фольстэф. Ах, он подлый раб! Я кончу тем, что спеленаю его в простыню.

Входят музыканты.

Паж. Музыка пришла.

Фольстэф. Пусть играет. Играйте, господа. Иди, Долли, садись ко мне на колени. Этот негодяй увернулся от меня, словно ртуть.

Долли. Да, а ты нападал на него, словно башня... Ах, мой ублюдочек! Ах, мой поросеночек с ярмарки, когда ты перестанешь днем драться, а ночью фехтовать другим оружием? Когда начнешь укладывать свою тучную особу для отправки её на тот свет?

В глубине появляются принц Генрих и Пойнц, переодетые прислужниками.

Фольстэф. Молчи, добрая моя Долли... Не прорицай, словно мертвая голова, и не напоминай мне о последнем конце.

Долли. Скажи мне, что за человек прищ?

Фольстэф. Юноша он добрый, но совершенно ничтожный. Из него вышел-бы порядочный хлебник. Резать хлеб на куски он сумел-бы.

Долли. Говорят, будто Пойнц очень умен.

Фольстэф. Кто, Пойнц умен? Он настоящая обезьяна... Ум его похож на старую безвкусную тьюксберийскую горчицу. Ума в нем столько-же, сколько в любой колотушке.

Долли. Если это правда, за что-же принц так его любит?

. За то, что ноги у них у обоих одинакового размера; за то, что он отлично играет в шары, ест свинину с укропом, проглатывает сальные огарки, как фрукты в водке, играет в чехарду с ребятами, умеет прыгать через скамейки, ругается с наслаждением, умеет натягивать чулки не хуже любого прапорщика и избегает ссор, передавая разные сплетни потихоньку; наконец, у него множество разных шаловливых способностей, доказывающих, что ум у него узкий, а телосложение гибкое! Вот почему принц и держит его при себе... Да и сам-то принц точь-в-точь такой-же, как Пойнц. Если их обоих поставить на одну чашку весов, то заяц и тот их перевесит.

Принц Генрих. Эта колесная ступица прямо напрашивается, чтобы ей обрубили уши.

Пойнц. Побьемте его на глазах у его-же непотребной.

Принц Генрих. Этот старый развратник заставляет себе чесать затылок, как попугай.

Пойнц. Странно, что желание настолько лет переживает способность действовать.

Фольстэф. Целуй меня, Долль.

Принц Генрих. Сатурн и Венера в одном созвездии. Что говорит об этом календарь?

Пойнц. А посмотрите, как огненный Тритон подделывается к старой записной книжке, к "memento mori" своего хозяина.

Фольстэф. Ты только льстишь мне, а ласкаешь неискренно.

Долли. Нет, не правда, я целую тебя от всего сердца.

Фольстэф. Стар я, стар я.

Долли. А ты все-таки более мне по вкусу, чем любой из молодых вертопрахов.

Фольстэф уеду?

Долли. Душой своей клянусь, что ты до слез меня доведешь, если будешь говорить такие вещи... Увидит-ли еще кто-нибудь меня нарядною до твоего возвращения... Ну, слушай конец песни.

Фольстэф. Фрэнсис, хересу!

Принц Генрих и Пойнц (Подбегая). Извольте, извольте, сэр.

Фольстэф (Разглядывая их).Ты, должно быть, незаконный сын короля... А у тебя нет-ли брата по имени Пойнц?

Принц Генрих. Какую жизнь ведешь ты, круглый пузырь, наполненный всякими нечистотами?

Фольстэф. Получше, чем ты: я - джентельмэн, а ты - трактирный холоп, умеющий только деньги драть с посетителей.

Принц Генрих. Это нисколько не помешает мне отодрать тебя за уши.

Куикли. О, да сохранит и помилует Господь его светлость, нашего дорогого принца! Как я счастлива, что вы опять в Лондоне!.. Да благословит Бог вашу милую личность!.. Иисусе сладчайший! вы, значит, вернулись из Уэльсса!

Фольстэф (Кладя руку на плечо Долли). А, безумное хотя и царственное отродье потаскухи, клянусь хрупким телом и зараженной кровью этой женщины, что я очень рад тебя видеть.

Долли. Что такоф, толстый дурак? Я тебя презираю!

Пойнц. Милорд, если вы не побьете его сейчас-же съгоряча, он избегнет вашего наказания и все обратит в шутку.

. Ах, ты боченок с салом! Что смел ты говорить обо мне в присутствии этой честной, добродетельной и воспитанной девицы?

Куикли. Да благословит вас Бог за такие речи: она в самом деле, ведь, такая, как вы ее описываете.

Фольстэф. Разве ты слышал?

Принц Генрих. Да, слышал. Не говори, что ты узнал меня, ты узнал меня на столько же, как в ту ночь, когда убежал от меня на Гэдсхильской дороге. Не утверждай, будто знал, что я стою сзади тебя и только хотел испытать мое терпение.

Фольстэф. Нет, нет, нисколько!.. Я нисколько не, подозревал, что ты здесь.

Принц Генрих. Нет, ты умышленно оскорблял меня, а за это я знаю, что с тобою сделать.

Фольстэф. Какое-же оскорбление, Галь? Честное слово, никакого оскорбления нет.

Принц Генрих. Конечно, оскорбление! Разве ты не говорил, что я хдебник и еще не знаю что?..

Фольстэф. Разве это оскорбление?

Пойнц. Разумеется.

Фольстэф верноподданный, и твой отец должен сказать мне за это спасибо. Но обиды никакой, Галь! никакой, Нэд! ровно никакой, дети мои!

Принц Генрих. Сознайся, разве не страх и трусость заставляют тебя оскорблять эту честную девицу,чтобы только помириться с нами... Разве она в числе дурных людей? а хозяйка твоя, что здесь-же на лицо тоже из числа дурных? И паж тоже из их числа? Наконец, честный Бардольф, у которого нос так и пылает усердием, разве, по твоему, он тоже из числа дурных?

Пойнц. Отвечай же, гнилой пень, отвечай!

Фольстэф чорта.

Принц Генрих. Ну, а женщины?

Фольстэф. Одна из них, бедняжка, уже в аду и вся пылает... Другой-же я должен, и не знаю, подлежит ли она за это анафеме или нет

. Конечно, нет! За это я ручаюсь!

Фольстэф. Я тоже думаю, что, по крайней мере, за это ты в аду жариться не станешь. Но за тобой есть другое прегрешение: ты противузаконно торгуешь постом мясом вот за это-то тебе придется порядком поорать в преисподней.

Куикли

Принц Генрих. Вы благородного происхождения?

Долли. Что вам угодно сказать, ваша светлость?

Фольстэф

Куикли. Кто там так сильно стучится? Посмотри, Фрэнсис.

Входит Пето.

Принц Генрих

Пето. Родитель ваш - король в Уэстминстере, куда с севера прибыло до двадцати измученных гонцов, а по дороге мне случилось встретить или обогнать более двенадцати человек начальников отрядов. Они без шапок, в поту бегают из харчевни в харчевню, всюду отыскивая сэра Джона Фольстэфа.

Принц Генрих. Клянусь небом, Пойнц, я нахожу крайне предосудительным с моей стороны так пошло убивать драгоценное время, когда буря мятежа, словно черная туча, примчавшаеся на крыльях южного ветра, нависла над нами, и из неё уже начинает накрапывать дождь на непокрытые и не защищенные наши головы. Подай мне меч и плащ. Покойной ночи, Фольстэф. (Принц, Пойпц, Пето и Бардольф уходят).

Фольстэф

Бардольф. Вам надо сию-же минуту отправиться ко двору; целая дюжина капитанов ждет вас у дверей.

Фольстэф (Пажу). Эй ты, олух, расплатись с музыкантами... Прощай, хозяйка; прощай, Долли... Видите, милые мои шлюхи, как за вами ухаживают даже высокопоставленные лица... Неспособный пусть спит, когда людей, могущих действовать, призывают к делу... Прощайте, шлюшки! Если меня не отправят сейчас-же по назначению, я заверну еще повидаться с вами.

Долли

Фольстэф. Прощай, прощай (Фольстэф и Бардольф уходят)

Куикли. Прощай, прощай! Вот когда поспеет зеленый горошек, исполнится ровно двадцать девять лет, как я его знаю, и не встречала другого такого сердечного, такого верного человека. Ну, прощай, дорогой!

(Зовет из-за двери). Мистрис Тиршит!

Куикли. Что там еще такое?

Бардольф

Куикли. О, беги, беги скорее, добрая моя Долли! (Уходят).



Предыдущая страницаОглавлениеСледующая страница